Институт Философии
Российской Академии Наук




  Глава 13.
Главная страница » » Сектор философии культуры » Сотрудники » Никольский Сергей Анатольевич » Публикации » Русское мировоззрение. Том I. » Глава 13.

Глава 13.

Глава 13. Живая душа Автора и «мертвые души» в поэме Н.В. Гоголя и на отечественном экране.

 

Можно сказать, что Гоголю, в смысле перевода его произведений на экран, повезло гораздо больше, чем Пушкину и Лермонтову. Классической стала, например, «немая» экранизация «Шинели»(1926) Г. Козинцевым и Л. Траубергом. Своими достоинствами отмечена роль Башмачкина в исполнении Р. Быкова в экранизации того же произведения А. Баталовым. Значительным явлением в кино стали экранизации «Вечеров на хуторе близ Диканьки» украинскими кинематографистами. В частности, изобразительно насыщенная фольклорными мотивами работа Ю. Ильенко «Вечер накануне Ивана Купала» (1968), следующая традициям параджановских «Теней забытых предков». Существенна здесь попытка осмысления того, как Гоголь осваивал народное миросознание, опредметившееся в славянских мифе и фольклоре. Нужно сказать, что Ю. Ильенко во многом удалось передать катастрофу обреченности на бездомное блуждание гоголевского героя Петра Безродного, оттого и ставшего легкой добычей дьявольских сил, что был не привязан к почве, к дому.

 

 Однако отмечая обилие экранизаций по гоголевским произведениям, мы остановимся на воплощениях на экране лишь гоголевской поэмы «Мертвые души», поскольку именно в ней видим квинтэссенцию размышлений Николая Гоголя об особенностях «русской души», ее тайн и загадок, о путях развития русского, национального начала в контексте не только отечественной, но и мировой истории.

 

Одна из сравнительно ранних экранизаций поэмы – фильм Л. Трауберга «Мертвые души» (1960). Авторы совершенно четко ограничивают претензии своей картины сатирическим рассказом о помещиках-крепостниках, отдельные черты которых могут быть, по мнению экранизаторов, интересны и их современникам. Фильм превращается в цепь более или менее выразительных сольных или групповых выступлений артистов московских театров, вроде исполнителя роли Ноздрева Бориса Ливанова или Алексея Грибова, играющего Собакевича. Хорош в роли самого Чичикова и артист Белокуров. Можно говорить, что каждый из них разыгрывает какую-то черту русского национального характера, в соответствии с гоголевским текстом, и иногда делает этот азартно и весьма выразительно, как Борис Ливанов, например. Однако, на этом, на наш взгляд, постижение глубин гоголевской поэмы и завершается.

 

    В 1984 г. на отечественном телеэкране появилась экранизация «Мертвых душ», созданная опытным режиссером М. Швейцером, не раз прибегавшим к воплощению на экране произведений классической русской словесности. Одно из существенных художественных решений режиссера – это введение фигуры Автора в сюжет картины. Автор и Чичиков встретятся где-то на беспредельных российских просторах. В пятисерийном телевизионном зрелище Автор, смеясь и страдая, предстанет в действии, в творчестве, в соприкосновении со своим твореньем.

 

Что означает введение Автора как реальной фигуры в сюжет картины? Прежде всего - своеобразную материализацию так называемых лирических отступлений поэмы, чрезвычайно важных для понимания ее идейно-художественного содержания. Ведь авторские отступления у Гоголя это, на самом деле, выражение мировидения собственно писателя, но художественно преображенного, конечно.

 

Михаил Швейцер подробно цитирует гоголевские лирические отступления, отражающие идеи Гоголя, связанные с его взглядами на пути и судьбы России, русского человека. Об этом мы уже достаточно сказали выше, в главе, посвященной «Мертвым душам». В исполнении артиста Театра на Таганке Трофимова мысли Гоголя звучат убедительно и актуально. Но Швейцер не только хочет воспроизвести гоголевский текст с почтительным уважением к нему, но и поставить проблему ответственности художника перед своей Родиной, народом.

 

Это позиция изначально присуща русской классической литературе. Именно поэтому она и занимала такое важное место в формировании миросознания образованных классов в России, заменяя собой общественные науки, вроде философии, социологии и т.п. В фильме Швейцера мы видим Автора как реальное действующее лицо, время от времени вступающее во всякого рода отношения с другими персонажами ленты. Есть и некий дух Автора, воплощающий высокие помыслы художника, его стремление не только постичь Россию, но и открыть картину ее будущей истории. В данном случае, как представляется нам, речь идет не только о философии Н.В. Гоголя как художника, озабоченного известными проблемами. Швейцер стремится заявить об ответственности всякого художника за свой художнический труд, как бы утверждая некую сущностную особенность миросознания русского писателя как такового.

 

Бросим еще раз взгляд на творчество классика. Нетрудно увидеть, что лик гоголевского Автора покрывается таинственной потусторонней тенью, связанной с дьявольским именем. Эта тень ложится едва ли не на каждое произведение писателя, проникая в сюжетостроение, словесную ткань и пафос вещи, начиная с «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Самое страшное воплощение этой «тени» – в образе Смерти. Этот образ у Гоголя весьма часто намекает на присутствие дьявола, принимает его черты: в пошлости ли захолустных городков, в языческой ли сказочности тех же побасенок Рудого Панька – не имеет значения. В любом случае Смерть – это дьявол, то есть неживое, мертвое, для человека живого – опасное и губительное.

 

А поэтому гоголевский Автор, как и любой положительный персонаж классика, почти безотчетно, стихийно, а иногда и сознательно дьяволу-смерти противостоит. Противостоит ему и национальное миросознание русского человека, которое так или иначе Гоголь пытается воплотить в образах своих произведений. Душа народа и стремится к своему восхождению на божественные высоты через борьбу с дьявольским началом. На этой основе и возникает конфликтная магистраль творений Гоголя – на основе борьбы дьявола с человеком за сохранение живой духовно-телесной целостности последнего.

 

Однако ж, в схватке этой, как уверяет дьячок Диканьской церкви, человек не всегда в состоянии совладать с «нечистым духом». И на самом деле, как мы уже отмечали, многие гоголевские персонажи в тяжбе с чертом часто проигрывают. Но и побеждают. Побеждают те, у кого есть прочная основа дома под ногами, так сказать, родная национальная почва в широком смысле. Эту устойчивость персонаж утрачивает, как только от почвы отрывается, уходит из родного угла, соблазнившись каким-нибудь миражом.

 

Смерть маячит, как правило, за плечами гоголевских государственных чиновников, крупных, «средней руки» и даже мелких, поскольку лишены они действительной опоры дома, а притом еще – поддались соблазну накопления чичиковской «копейки» или «построения Шинели», этого гротескного образа смертельно всеохватывающей человека Вещи, метафоры какого-то гроба, навеки заточающего душу человека. Чичиков, например, как и Хлестаков, как Поприщин, Башмачкин, принципиально бездомен не только в духовно-нравственном смысле, но и просто – в материальном. Он мечтает об уютном гнездышке, семье, но не имеет и никогда их не имел.

 

Но государственный мундир - не единственная ипостась дьявола у Гоголя. Эта ипостась не заслоняет от взора Автора, хотя часто и взирающего на свою родину из «прекрасного далека», самой России, ее народа в целом и в отдельности частной человеческой судьбы. Более того, Россия как единый и целостный Дом вдохновляет гоголевского Автора и обеспечивает его самостояние в борьбе с происками дьявола, в борьбе со Смертью. 

 

Отечественная классическая словесность всегда видела за декорацией государства живые плоть и дух национальных природы, рода, народа, умела не смешивать одно с другим. Но при этом литература, кроме того, понимала и генетическое родство в России государства, власти и народа. Кроме того, русской литературной классике, как уже говорилось выше, присущ неистребимый образ дороги. Знакома она и гоголевскому Автору, который соблазняется ею и проклинает ее, поскольку не уют родного дома сулит она ему, а удручающее странствие.

 

Обременен переживанием дорожной тоски и Автор в экранизации Швейцера. Он чувствует ее даже в прекрасной Италии, где его не оставляет ощущение дорожной зябкости. Мы видим на экране, как его высокая худая фигура кутается в дорожный плед, будто бы стремясь защитить себя от дорожного холода, а то и от холода родной России, который достает его и здесь – в «прекрасном далеке». Но Автор у Швейцера воплощение национальной духовности, которая, как и у Гоголя, вероятно, пытается приподнять, возвысить ту бездушную плоть, которой живет Чичиков.

 

В фильме Швейцера играют великолепные актеры, весьма убедителен А. Калягин в роли Чичикова. Но в целом картина тяжеловесно обременена обилием персонажей и сцен, иногда просто затемняющих, что называется, «гоголевский» смысл вещи.

 

 Уже в 2000-е годы появилась еще одна телевизионная версия «Мертвых душ», на которой мы остановимся подробнее уже хотя бы потому, что ее создатели предложили в ней своеобразную энциклопедию гоголевских образов. Не зря фильм сценариста Ю. Арабова и режиссера П. Лунгина называется «Дело о «Мертвых душах». Фантазия на темы произведений Н.В. Гоголя». Авторы экранизации явно претендуют высказаться по сути творчества классика, не отставляя, как это было в предыдущих экранизациях, мистическую сторону гоголевских произведений, а напротив – ее акцентируя.

 

Очевидность намерений проступает уже в прологе, рефреном прошивающим сюжет восьмисерийной картины. Главные образы пролога – Лужа и верстовой Столб-указатель, символизирующие мифологические пространство-время того захолустного Города, от которого «хоть три года скачи, ни до какого государства не доскачешь» («Ревизор»). Эта реплика Городничего, за которой встает гротескный образ России, звучит и в фильме. Здесь Антон Сквозник-Дмухановский уже губернатор, так сказать, глава того Города, в образе которого предстает вечно провинциальная, знаменитая «чушью и дичью» по краям дорог, огромная пространством Русская земля, часто наблюдаемая Писателем из «прекрасного далека». Есть в фильме и пародийный образ самого Писателя, засевшего в далеком католическом городе «Рыме» с подзорной трубой, чтобы лучше видеть все российские безобразия. Этот образ возникает в признаниях чичиковского Петрушки, сильно выросшего интеллектуально, а может быть, и нравственно.

 

 Итак, создатели картины, пусть часто и в пародийно-ироническом ключе, все же всерьез озабочены прошлым и настоящим, а может быть, и будущим России. Но в то же время заметно, что авторы экранизации бесстрастно обличительны едва ли не по отношению ко всем персонажам своей картины, что никогда не было свойственно Гоголю. Гоголь всегда любит своих персонажей, даже отрицательных, поскольку они составляют некое живое единство, саму жизнь, если хотите. Эта гоголевская любовь продиктована неизбывным стремлением преодолеть холодные объятия Смерти, происки дьявола. Авторское сочувствие к людям пробуждается тотчас, как обнаруживается живое движение человека – в любой его форме, пусть и в форме, например, кулацкой заинтересованности Собакевича в своих крестьянах или в склонности Ноздрева тащить за собой вереницу пьяных скандалов, «историй».

 

 Нелюбовь авторов фильма к персонажам картины вызвана их абсолютным отрицанием бюрократического государства, которому все эти персонажи подчинены как своей безусловной сущности. Бюрократическое государство в картине Арабова-Лунгина – вот главное воплощение дьявольской сути. Его внушительная декорация заслоняет весь горизонт картины, выдавливая из нее воздух малейшего сочувствия персонажам. Нужно сказать, что это чуждо не только Гоголю, но и, в определенном смысле, это не свойственно и русскому миросознанию, готовому простить и полюбить и самую «опущенную» особь.

 

Можно любить страну, родину, людей. Но государство любить нельзя, тем более такое, образ которого появляется в фильме Арабова-Лунгина. Создается ощущение, что в их художественном мире и страна, и родина, и народ, и даже природа не то чтобы заслоняются декорацией бюрократического государства, а ею вполне покрываются, а потом и подменяются. В таком художественном пространстве-времени сочувствовать, сострадать просто некому, тем более что государство в телесериале – дьявол во плоти. И эта плоть не только превращенный «Чичиков», но и весь мир города N, в котором этот бес совершает свои прыжки и строит свои гримасы.

 

Трактовка дьявольского образа города-государства в фильме - плод мировоззренческих установок определенного типа интеллигенции, воспитанной советским государством и оппозиционной ему. В рамках такого мировоззрения государство воспринимается как абсолютный виновник всех бед творческой личности и как абсолютный ограничитель ее свободы. В таком понимании государство становится не инструментом в регулировании социальных отношений по заданию граждан, так сказать, а образом существования индивида, творцом и мерилом всех его жизненных проявлений. Вот почему создатели картины почти безотчетно увлекаются демонстрацией виртуозных скачков государством порожденного дьявольского миража, упуская из поля зрения авторскую ипостась художественного мира гоголевских произведений, присутствующую в них в форме лирического голоса. Особенно выразителен и важен этот «голос» был в «Мертвых душах». И поэма без утопического лиризма, вносимого Автором, перестает быть Книгой о судьбах и путях России и становится бескрылой плутовской маятой, мелкой бесовщиной.

 

 Создатели фильма предложили удачный сценарный ход для плодотворного поворота сюжета картины. «Чичикова», запродавшего душу дьяволу и подобного самому дьяволу, преследует честный дознаватель-романтик Иван Афанасьевич Шиллер. Он проходит своеобразный испытательный путь на предмет совращения дьявольскими соблазнами, вроде генеральской шинели, больших денег и т.п. Поддастся искушению или нет? Из этого сценарного хода и возникает, собственно говоря, представление о неком деле, сугубо уголовном, хотя и невероятном, мистическом. Но это еще и дело о «Мертвых душах».

 

Итак, перед нами нечто детективно-уголовное, но вместе с тем это детектив отчасти и литературоведческий, пытающийся, как мы понимаем, постичь тайну катастрофической незавершенности поэмы Гоголя.

 

Объект дознания молодого чиновника с самого начала обозначен, и с уголовной, и с мистической стороны, весьма недвусмысленно. По донесению Прокурора, «открывшееся превышает человеческое разумение», «дело темное, противоестественное, противугосударственное». Однако, обменивающиеся этой информацией Бенкендорф (арт. В. Симонов) и Дубельт (арт. В. Вержбицкий), а они тоже герои фильма, ничего дознавать не собираются. Ведь они, порождения дьявольского государства, все это и учинили, а «П.И.Ч.», то есть подставной «Чичиков», их посланец. Государство с самого начала картины обнажает свой дьявольский лик, а затем и свою архивную утробу с проживающей в ней все пожирающей Крысой.

 

В дальнейшем образ государства-чудовища будет уточняться, детализироваться при неизменной, вначале открывшейся доминанте. Все чиновники – «слуги дьявола», его марионетки, маски, подчеркнуто обнажившиеся на финальном бале-маскараде у губернатора. Все они вкупе выглядят многоголовым, но одноликим телом. Гоголевские чиновники также составляют некое единство, их объединяет переживание, если можно так выразиться, имперского страха – перед грядущим разоблачением и наказанием. Эта вечная дрожь перед неизбежным разоблачением свыше и формирует ситуацию, когда «у страха глаза велики» и «сосулька», «тряпка» начинает диктовать правила поведения прожженным крючкотворцам. Интрига в том, что вся саморазоблачительная суета чиновников рождается из ничего, из миража – из блошиных прыжков совершенно пустого, но энергетически подкормленного чертом человечка. В нем и заключается дьявольская провокация гоголевского «Ревизора», как, впрочем, и «Мертвых душ», где таким провокатором страха выступает, в конце концов, Чичиков.

 

Иначе разворачивается сюжет в картине наших кинематографистов. Мировоззренческие установки нашей творческой интеллигенции еще более отчетливо определились в постсоветские времена и еще дальше отошли от гоголевских позиций. В ХХI в. отечественному государственному чиновнику нечего бояться. Персонажи фильма давно не только пережили, но и изжили свой имперский страх. Чиновникам телефильма дознаватель Шиллер совершенно ясен, в отличие от Хлестакова и Чичикова у Гоголя. Они довольно скоро подбирают к молодому человеку ключи. Да ведь и в самом начале картины высокопоставленные Бенкендорф-Дубельт прямо говорят о том, что намереваются Шиллера «скормить» чиновничьей гидре города N. И скармливают…

 

 И разве может быть по-другому в городе, который выглядит своеобразным Некрополем, позаимствованным, конечно, у Гоголя, но лишенным той карнавальной праздничности, которая позволила М. Бахтину назвать первый том поэмы «веселой преисподней». Сатирически мрачные интонации возникают в телефильме по той причине, что создатели видят в образе Города не просто государство, а тоталитарно-бюрократическую Систему на все времена, актуальную и в их собственной современности. В этой Системе живая жизнь абсолютно невозможна, а поэтому она (Система) заслуживает самого страшного и самого последнего Суда, испепеляющего всю эту нечисть вместе с ее крысиным Хозяином. Откуда уж тут взяться простодушному веселью, которое так свойственно Гоголю и которое он черпает из народного мироощущения, из праздничного мироощущения «Вечеров»?

 

Не щадят кинематографисты и изобретенного ими героя – молодого чиновника Шиллера. В своем исполнительском раже этот романтик то и дело совершает разные глупости, произносит либеральные речи в духе Чацкого, иногда на него сильно смахивая. Мы понимаем, что авторы фильма иронично, а может быть, и зло подсмеиваются над идеализациями такого рода, которые в разных формах проявлялись и в ХХ в. Оба автора картины хорошо помнят и по-своему оценивают и романтизм шестидесятников, с которым находятся, в определенном смысле, в духовном родстве.

 

 Романтический идеализм героя подчеркивается прозванием, которым наградили его авторы – Шиллер. Фамилия почерпнута, конечно, из «Невского проспекта», где, кстати, кроме Шиллера, есть и Гофман. Этим прозвищем награждает героя к концу фильма сам Бенкендорф, в свою очередь, как бы потешаясь над ним. У Гоголя Шиллер и Гофман – добросовестные немецкие ремесленники и одновременно сниженный образ европейской романтической традиции, окунувшейся в российский быт, мистическую прозу петербургских будней.

 

 В игре фамилиями классиков немецкой романтической литературы есть нечто принципиальное для нашей словесности. Шиллер – немец, в том смысле, что – чужак, отщепенец,для русской жизни – иностранец, немой.Как известно, в отечественной классике немцем выглядит всякий, выбившийся из привычного течения нашего существования, противостоящий ей всем свои образом жизни, правилами и обычаями и, конечно, мировоззренческой позицией. У создателей фильма эта ситуация, как и многие иные из нашей классики, пародийно переосмысливается. Ведь имя-отчество у их героя – Иван Афанасьевич. И он, совершенно очевидно, находится в родстве с известными старосветскими помещиками Афанасием Ивановичем и Пульхерией Ивановной. Таков лоскутно-цитатный принцип построения киносюжета. По его логике, кинематографисты скрещивают миргородскую идиллию с петербургскими «арабесками», причем преобладает настроение последних. И здесь они оказываются гораздо более жесткими, нежели оригинал. Им не жалко родительскую чету, поскольку, как было установлено, нельзя питать какие-либо чувства к тем, кто населяет Мертвый город.

 

   Для наивного Ивана Шиллера его родная почва оказывается специально для него распахнутой могилой, в которой бедного чиновника хотят похоронить заживо. Так что волей-неволей ему придется стакнуться с дьяволом и едва ли не запродаться ему. А дьявол в образе подменного Чичикова появляется, как уже было сказано, в самом начале фильма. Попадает он сюда, похоже, прямо из второго, полусожженного тома поэмы Гоголя. Но и намека нет на его «исправление», запрограммированное классиком. Напротив, у Арабова-Лунгина дьявол «Чичиков» набирает силу, подкрепленную беспредельным беззаконием самого государства в лице его чиновников.

 

 И в конце концов не справедливый суд восторжествует в Мертвом городе, а именно суд дьявольский – «Чичиков» примет образ смещенного им прокурора. Шиллер же займет место подсудимого. Это суд наоборот, суд преисподней. Так еще раз утвердится идейная позиция авторов: Мертвый город этот не знает ни права, ни закона; здесь давно уже все продано и перепродано сатане.

 

 Ничего не добавляет к этой идее и не отнимает от нее посещение помещиков. Разве что в самом колоритном гоголевском помещике Ноздреве здесь появляется нечто от пушкинского Пугачева. Именно эту роль берет на себя «исторический» человек, когда собирается от лица народа наказать Шиллера. А слуга бывшего Чичикова, невесть откуда взявшийся Петрушка, разыгрывает преданного Савельича, пытаясь подменить собой во время экзекуции новоявленного Петруши Гринева. Так авторы обыгрывают и образ бессмысленного и беспощадного русского бунта, на который декоративные крестьяне, встречающиеся в фильме и такие же обездушенные, как и все прочие, уж никак не способны. В эпизоде с Ноздревым создатели картины с явным удовольствием потешаются над «патриотическими» мифами о лучших качествах русского народа, хотя и без особой художественной аргументации на эту тему. В конце концов, их Ноздрев облачается в ниспровергатели шпионов-масонов, у которых, как известно, одна цель – землю Русскую погубить.

 

Некоторая неприкаянность в фильме эпизодов с помещиками объяснима. Авторы не знают, что с ними делать, как не знает этого и экранизация 1960-го года. Ведь помещики, как, вероятно, полагают кинематографисты, утратили свою социально-историческую плоть вместе с отменой крепостного права, да и проблемы крестьянского менталитета нашей страны, кажется, не очень интересуют авторов фильма. Другое дело – сам Гоголь. Для него как раз эти проблемы были крайне существенными. Не случайно он заставил своего героя окунуться в преисподнюю (именно и прежде всего!) крестьянской России.   

        

«Народная» тема обозначится еще раз в финале картины, когда в связи с вялым брожением в Мертвом городе начнет формироваться народное ополчение под началом пародийного капитана Копейкина. Кроме прочих, чтобы подчеркнуть комедийность ситуации, здесь окажется и гоголевский Мокий Кифович, родной сын русского патриота Кифы Мокиевича. Авторы приведут своего Шиллера к «народу». И он захочет влиться в народное ополчение, чтобы, может быть, очиститься от дьявольского наваждения.

 

Но не тут-то было! Он забывает, что в Мертвом городе никакого народа быть не может, кроме марионеток, исполняющих дьявольскую волю, кроме мертвых душ. «Патриоты» обнаруживают в Шиллере шпиона, «всенародно» набрасываются. А когда прилив «народного гнева» спадает, зритель видит несчастного юношу в его изначальном состоянии: в изодранной ночной рубашке в позе эмбриона.

 

Таков итог следствия по «делу» внутри картины Арабова-Лунгина. И авторы, как видим, абсолютно бескомпромиссны по отношению к бюрократическому государству, имеющему в России длительную историю становления. Это мертвое государство, утверждают они, и подлежит участи всего мертвого. Однако зритель помнит, что фильм есть еще и «следствие» по «делу» о самой гоголевской поэме. И мы вправе рассчитывать на результаты «расследования» и этой тайны, а не только коммерческой сделки дьявола с бюрократическим государством.

 

 

 Итак, попробуем разглядеть, как создатели экранизации понимают собственно «авторское дело» Гоголя. Понятно, что утопический пафос гоголевского изначального замысла сегодня может и должен восприниматься гораздо трезвее. И не потому, что кому-то не внятны высокие порывы мысли классика относительно будущности России. А потому, что исторический опыт предлагает современному толкователю гоголевской прозы иные социально-психологические и культурные ориентиры.

 

Мы уже говорили выше, что схематичный замысел сюжета – испытательный путь России в переходное для мира время из духовного сна к духовному пробуждению – вознесению Страны в виду других народов, населяющих Землю. Свой же художнический долг он видел в богатырском усилии помочь в этом Родине – подтолкнуть ее к воскрешению из хаоса предсотворения, из мрака чудовищных смешений к духовному взлету. И чем беспросветней должен был выглядеть и выглядел мрак исходного российского ада, тем необходимее и безусловнее должен был из него явиться божественный свет Нового Иерусалима. Не Город Мертвых видел и возводил писатель в этой пустыне, а Город Живых.

 

В первом томе «Мертвых душ» широко распространяется поток стихийной низовой русской жизни, не нагруженной никаким идейным смыслом. Смысл, логос отдан авторским отступлениям. Низовая стихия у гоголя всегда отличается неуемным буйством природного в человеке, некой его языческой энергии. Таковы «Вечера» с их нормальной бездуховностью, с отсутствием авторской рефлексии по поводу происходящего. «Нужно, чтобы русский читатель действительно почувствовал, что выведенное лицо взято именно из того самого тела, из которого создан и он сам, что это живое и его собственное тело…», - писал Гоголь в «Авторской исповеди»[1].

 

     Внимательно вглядываясь в образы телефильма Арабова-Лунгина мы должны с сожалением констатировать, что кинематографисты не смогли увидеть «живого собственного тела» современного своего соотечественника и той страны, в которой этот соотечественник проживает. Это «тело» было отодвинуто декорацией мертвого Государства, вольготно разросшейся в восьмисерийной махине телефильма.

 

Гоголю все-таки помогает праздничный народный смех, который, чтобы там ни говорили про сатирический пафос поэмы, гораздо более естественной жизнью живет в ней, чем любая идея. Похоже, автор «Мертвых душ» сам получает наслаждение от тех «великих Дионисий», которые здесь затевает. И этот праздник спасителен как для героев вещи, так и для самого автора. Между тем создатели фильма смеются разоблачительно и зло. В Мертвом Городе не до праздника. Здесь город со всеми его жителями – предмет сатирического уничтожения. Что же, авторы фильма спорят с автором Гоголя? Похоже, так и есть. Но в результате этого спора из поля зрения экранизации уходит, как мы видели, то, что имеет прямое отношение к русскому мировоззрению. А на первый план выступает маята современного интеллигента по поводу его «разборок» с властью.     

 

 

 

 

 

[1] Гоголь Н.В. Собрание сочинений в девяти томах. М., Русская книга, 1994. Т. 6, с. 223.