Институт Философии
Российской Академии Наук




  Глава 1
Главная страница » » Сектор философии культуры » Сотрудники » Никольский Сергей Анатольевич » Публикации » Аграрный курс России » Глава 1

Глава 1

Идейная борьба по аграрным проблемам в истории России (конец ХVII – начало ХХ веков)[1].

 
Веками в России поднимался, частично разрешался, откладывался и вновь инициировался вопрос о рациональном устройстве аграрных дел и, прежде всего, о земле – владении, распоряжении и пользовании ею. В отличие от стран Европы, обладавших небольшими земельными ресурсами и достаточно однородным национальным составом земледельческого населения, Россия с ее огромными территориями как бы самим провидением была обречена снова и снова отвечать на него. Меняющиеся или, напротив, неизменные в течение веков хозяйственные уклады и связанные с ними традиции землевладения и землепользования, характерные для разных регионов страны, будь то земледельческое казачество Кубани, пахари Черноземья или скотоводы Калмыкии, не то что не совпадали, - редко поддавались согласованию в попытке охватить их единой хозяйственной волей центральной власти. Даже крепостное право, которое, казалось бы, должно было унифицировать положение российского крестьянина, не сделало этого, в том числе и потому, что охватило только половину сельского населения империи, в то время как вторая пребывала свободной. 
 
1.1. Основные подходы к решению земельного вопроса от конца XVII до начала  XX в. в контексте споров либералов и консерваторов.
 
1.1.1. На постановку и способ разрешения земельного вопроса российским государством, по крайней мере со времен Ивана Грозного, всегда влияли два фактора, связанных с интересами центральной власти. Во-первых, определение верховного владельца земли зависело от высшей властной цели - укрепления государства, удержания под верховным началом огромных территорий, к тому же от века к веку прираставших новыми землями. Во-вторых, наделение землями с ХVIII века использовалось как инструмент для создания дворянства - особого социального слоя, постоянно служащего государю и полностью от него зависимого. В этой связи логика хозяйственного процесса, экономический рационализм, научно-технические новшества если и принимались во внимание, то лишь после создания режима наибольшего благоприятствования для решения основных задач. Геополитические и властные императивы и механизмы доминировали над всеми остальными, задавали рамки развитию аграрного сектора страны[2].
Вместе с тем, было бы неверно представлять Россию, в том числе и в более ранние времена, исключительно как агрессивного монстра, безмерно пожирающего новые пространства и населяющие их народы. Восточные соседи России - пульсирующие в пространстве кочевые империи, также стремились к экспансии, вынуждая нарождающуюся русскую нацию соответствующим образом корректировать свой жизненный цикл. Вот как описывает этот процесс выдающийся русский историк С.М. Соловьев: «На юге и юго-востоке, в степи, в поле, какими бы удобствами для оседлой жизни известная местность здесь ни отличалась, мирный земледелец не смел ими пользоваться: он немедленно становился добычей хищного кочевника; ему тяжело, а наконец и невыносимо стало жить и на окраинах поля вследствие беспрестанных нападений. …Князья должны были весною отправляться в степной поход на кочевников, чтобы дать земледельцу спокойно вспахать поле. … Но через шесть с половиною веков, когда имя русское стало, по древнему выражению, «честно и грозно» в Европе, во всем свете, …когда войска Екатерины П заняли Крым, последнее убежище степных хищников на черноморском прибрежьи, они вывели оттуда более 10 000 русских рабов!»[3]
Размышление над этими особенностями исторического развития страны приводит к выводу о том, что если иметь ввиду в качестве главной заботы власти цель удержания огромной территории под своим началом, при том, что части этой территории были слабо связаны между собой хозяйственными и торговыми узами, надо признать: иного способа, кроме как сохранения земли в собственности государства для тех исторических времен не существовало. В противном случае, всякая тенденция местного самоопределения - достаточно автономного от Центра существования, рано или поздно могла превратиться в попытку отделения, чреватую опасностью территориального дробления. Следовавшее за этим ослабление остальных ее составных частей, равно как и государственных институтов, провоцировало вооруженную экспансию соседей.
В известном смысле, если допустить, что ведущим императивом российской власти была территориальная защита и экспансия с последующим удержанием присоединенного (освоенного, покоренного), то надо также признать неизбежность именно жесточайших форм властных проявлений, первенства государства и государственного самовластья по отношению к человеку. Вот как описывает это историк Н. В. Павлов-Сильванский: «Основным началом русского общественного строя московского времени было полное подчинение личности интересам государства (Выделено мной – С.Н.). Внешние обстоятельства жизни Московской Руси, ее упорная борьба за существование с восточными и западными соседями требовали крайнего напряжения народных сил. В обществе развито было сознание о первейшей обязанности каждого подданного служить государству по мере сил и жертвовать собою для защиты русской земли и православной христианской веры. Служилый человек обязан нести ратную службу в течение всей своей жизни и «биться до смерти с нагайскими и немецкими людьми, не щадя живота». Посадские люди и волостные крестьяне должны жертвовать своим достоянием для помощи ратным людям. Все классы населения прикреплены к службе или тяглу, чтобы «каждый в своем крепостном уставе и в царском повелении стоял твердо и непоколебимо».[4]
Традиция эта, возникшая из исторической необходимости защиты общества и занимаемой им территории, сохранялась на протяжении столетий. Так, на рубеже ХУI - ХУП веков английский посол в России при дворе царя Федора Иоанновича Д. Флетчер свидетельствовал: «Можно по истине сказать, что нет слуги или раба, который бы более боялся своего господина, или который бы находился в большем рабстве, как здешний простой народ, и это вообще, не только в отношении к Царю, но и к его дворянству, главным чиновникам и всем военным, так что если бедный мужик встретится с кем-либо из них на большой дороге, то должен отвернуться, как бы не смея смотреть ему в лицо, и пасть ниц, ударяя головою оземь, так точно, как он преклоняется перед изображениями своих святых.
Во-вторых, что касается до земель, движимого имущества и другой собственности простого народа, то все это принадлежит ему только по названию и на самом деле нисколько не ограждено от хищничества и грабежа как высших властей, так даже и простых дворян, чиновников и солдат. Кроме податей, пошлин, конфискаций и других публичных взысканий, налагаемых Царем, простой народ подвержен такому грабежу и таким поборам от дворян, разных властей и царских посыльных по делам общественным, особенно в так называемых ямах и богатых городах, в полмили, или целую милю длины, совершенно пустые, народ весь разбежался по другим местам от дурного с ним обращения и насилий…
Чрезвычайные притеснения, которым подвержены бедные простолюдины, лишают их вовсе бодрости заниматься своими промыслами, ибо чем кто из них зажиточнее, тем в большей находится опасности не только лишиться своего имущества, но и самой жизни. Если же у кого и есть какая собственность, то старается он скрыть ее, сколько может, иногда отдавая в монастырь, а иногда зарывая в землю и в лесу, как обычно делают при нашествии неприятельском.
Вот почему народ (хотя вообще способный переносить всякие труды) предается лени и пьянству, не заботясь ни о чем более, кроме дневного пропитания. От того же происходит, что произведения, свойственные России (как было сказано выше, как-то: воск, сало, кожи, лен, конопель и проч.), добываются и вывозятся за границу в количестве гораздо меньшем против прежнего, ибо народ, будучи стеснен и лишаем всего, что приобретает, теряет всякую охоту к работе»[5].
Аналогичные мысли находим и у известного русского историка Н. И. Костомарова: «Неуверенность в безопасности, постоянная боязнь тайных врагов, страх грозы, каждую минуту готовой ударить на него сверху, подавляли в нем стремление к улучшению своей жизни, к изящной обстановке, к правильному труду, к умственной работе. Русский человек жил как попало, приобретал средства к жизни как попало; подвергаясь всегда опасности быть ограбленным, обманутым, предательски погубленным, он и сам не затруднялся предупреждать то, что с ним могло быть, он также обманывал, грабил, где мог поживлялся за чужой счет ближнего ради средств к своему, всегда непрочному, существованию»[6].
Территориальное расширение России на земли соседствовавших с нею народов при том, что оно носило колонизационный характер, вместе с тем, отличалось от колонизационных действий европейских наций на завоевываемых ими территориях. В отличие от европейских колонизаций, носивших преимущественно грабительско-завоевательский характер (что само по себе понятно: как правило, завоевывались народы, территориально значительно удаленные от завоевателей), русские завоевания были соседско-ассимиляторскими. Они, конечно же, имели целью присоединение и подчинение, но стремились делать это в мирной форме, обеспечивающей длительное соседское сосуществование.
Русские колонисты, как заключает, например, выдающийся русский историк В.О. Ключевский, как правило не вызывали местных жителей на борьбу, не стремились их уничтожить. Они сами «принадлежали в большинстве к мирному сельскому населению, уходившему (если говорить о движении на северо-запад. – С.Н.) из юго-западной Руси от тамошних невзгод и искавшему среди лесов севера не добычи, а безопасных мест для хлебопашества и промыслов. Происходило заселение, а не завоевание края, не порабощение или вытеснение туземцев. Могли случиться соседские ссоры и драки; но памятники не помнят ни завоевательных нашествий, ни оборонительных восстаний»[7].
«Русское племя, - констатирует другой отечественный историк С.В. Ешевский, - не отличалось исключительностью и нетерпимостью. Его распространение не уничтожало тех племен, которые встречались ему на пути. Племена финские, на счет которых особенно распространялась русская народность, не исчезали с лица земли, не вымирали, приходя с нею в соприкосновение, как гибнут племена Северной Америки при столкновении с англо-саксонскою расой, как вымирают туземцы Океании вследствие поселений между ними европейцев. Чужеродцы не обращались в рабов, не причислялись к существам низшей породы, не истреблялись огнем и мечом; на памяти истории нет истребительных стремлений русского племени. Процесс слияния совершался путем мирным, естественным. На чисто славянской основе ложатся обрусевшие племена финского и азиатского происхождения, принявшие с христианством и русский язык, и русские нравы. Там, где русская народность соприкасалась с народностью, уже резко обозначенною, крепкою, с племенем, в религиозных верованиях сознававшим основу своей особенности, она и там не пыталась насильственно сломать это упорное сопротивление. Лучшим доказательством служат татарские поселения в губерниях: Рязанской, Костромской, Виленской, Гродненской, Минской и т.д., сохранившие до сих пор и свою веру и свои обычаи, несмотря на то, что со всех сторон облегают их сплошные массы русского населения»[8].
К сходным выводам на основе своих наблюдений приходит и известный английский писатель и журналист Д.М. Уоллес: «Будь поселена на финской земле англо-саксонская раса, она, вероятно, уже завладела бы землею и обратила бы туземцев в земледельческих рабочих. Русские поселенцы удовлетворились самым скромным и самым безобидным образом действий; они мирно поселились между туземным населением и очень быстро слились с ним»[9].
Я не думаю, что отмечаемое многими преимущественно миролюбивое поведение россиян в сравнении с другими народами должно быть отнесено на счет какой-то особой характерологической особенности, генетически присущей исключительно русским. Дело, наверное, в нескольких причинах, среди которых в первую очередь нужно отметить соседство (а не территориальную разделенность) русских и иных народов, часто - сходство в их предметах хозяйствования, а также ориентированную на миролюбие православную систему ценностей россиян.   
В связи с вопросом о территориальном расширении также важно отметить, что в отличие, например, от североамериканских, колонизации проходили не как личные завоевания руководителей переселяющихся групп, а как лиц, числивших себя подданными государя или государыни, и нередко представляющих их. Вот почему, в то время как в странах Запада постепенно крепли тенденции личного свободного хозяйствования, базировавшегося на частной собственности отдельного землевладельца-захватчика, в России и в конце XVII – начале ХУШ века по-прежнему господствовал взгляд на сельскохозяйственные земли как на государственные. В полной мере это относилось и к землям крестьянской общины, что законодательно нашло подтверждение в установлении в 1724 году особого налогового сбора - поземельной оброчной подати, распространенной на все категории независимых крестьян. В дополнение к подушной подати этот новый сбор представлял собой плату за землю - собственность казны, переданной крестьянам в пользование, по аналогии с тем доходом, который получал с крестьян за «сидение» на его земле, вотчинник.
 
1.1.2. Особый период в истории земельных отношений в России составляет эпоха Петра I. При Петре, а также во времена его наследников земельная собственность прежде всего использовалась для укрепления основной опоры государства - служилого сословия, формировавшегося теперь не только по родовым, но и по личностным характеристикам. Как известно, существовавшее тогда наследственное право предопределяло раздел имений между несколькими наследниками, что затрудняло регулирование их имущественных правоотношений, вело к упадку многих дворянских родов.
Вместе с тем, заботясь об укреплении своей опоры, государство не собиралось расставаться с правами верховного собственника земельных имуществ и отказываться от законодательного закрепления служебного характера поместного землевладения. Это право реализовалось сохраняющимся институтом земельных конфискаций.
 Наибольшая волна конфискаций пришлась на период беспощадной борьбы Петра со всяческими уклонениями дворянства от службы. Так, при нем верховное право государства на землю было подтверждено указами 1701 и 1712 годов, согласно которым «все служилые люди с земель службу служат, а даром землями никто не владеет». В этом ключе особое значение имела и принятая в 1721 году Табель о рангах, исчислявшая знатность «по служебной годности» и разделившая дворянское сословие на личное и потомственное.
Мобилизация земель в России приняла громадные масштабы. По ходу борьбы с оппозицией в среде старой родовой аристократии и по мере замещения приказной системы коллегиальными учреждениями разворачивалась деятельность особой Канцелярии конфискаций. В ее функции входило изъятие земельных имуществ у старой знати, связанной с прежней приказным строем, равно как и у всех, отлынивающих от государственной службы или лично оппозиционных Петру с последующим перераспределением земельных угодий между теми, кто был ему предан и усердно служил. Представления о правах личной собственности, только начавшие формироваться в гражданском правосознании, безжалостно попирались имперским мышлением, исключавшим какое-либо вольнодумство и либерализм.
Одновременно Петр, как известно, сделал все возможное для максимального использования в государственных интересах крестьянства. Неимоверно возросли налоги, возникли многие виды до той поры невиданных работных и иных принуждений. Возникла даже особая государственная должность – прибыльщики. В задачу этих чиновников входило «сидеть и чинить государю прибыли», т.е., как объясняет В.О. Ключевский, изобретать новые источники государственного дохода. «Прибыльщики хорошо послужили своему государю: новые налоги, как из худого решета, посыпались на головы русских плательщиков. Начиная с 1704 г. один за другим ввозились сборы: поземельный, померный и весчий, хомутейный, шапочный и сапожный – от клеймения хомутов, шапок и сапог, подужный, с извозчиков – десятая доля найма, посаженный, покосовщинный, кожный – с конных и яволочных кож, пчельный, банный, мельничный – с постоялых дворов, с найма домов, с наемных углов, пролубной, ледокольный, погребной, водопойный, трубный – с печей, привальный и отвальный – с плавный судов, с дров, с продажи съестного, с арбузов, огурцов, орехов и «другие мелочные всякие сборы»… Появились налоги, трудно доступные разумению даже московского плательщика, достаточно расширенному прежними порядками обложения, или прямо его возмущавшие. Обложению подвергались не одни угодья и промыслы, но и совесть. Раскол терпелся, но оплачивался двойным окладом подати, как едва терпимая роскошь; точно так же оплачивались борода и усы, с которыми древнерусский человек соединял представление об образе и подобии божием»[10].
Главным и всеобъемлющим налогом была подушная подать. Она взималась с каждой души мужского пола независимо от возраста и работоспособности. «В результате такого обложения крестьянские семьи, - писала историк Е.В. Спиридонова, - имевшие в своем составе совершенно нетрудоспособных – маленьких детей, стариков, различных калек и т.п., - должны были платить непосильный для них оброк. И без того обнищавшее крестьянство доходило до полного разорения, и, несмотря на рвение царских чиновников и воинских команд, производивших сбор подушной подати, казна имела большую недоимку. Губернаторы и воеводы, которых отнюдь нельзя было заподозрить в сочувствии к нуждам крестьянства, вынуждены были, однако, в своих «доношениях» признавать, что в нужде «крестьяне не только лошадей и скот, но и семенной хлеб распродавать принуждены, а сами терпят голод, и большая часть может быть таких, что к пропитанию своему впредь никакой надежды не имеют, и великое уже число является умерших ни от чего иного, токмо от голоду… и множество бегут за рубеж польский и в башкиры, чему и заставы не помогают»[11].
 
1.1.3. Для прояснения вопроса о возможности возникновения в истории России почвы для либерализма или консерватизма, об исторической предрасположенности или, напротив, непредрасположенности власти к либеральным или консервативным императивам в его экономике и политике решающее значение, на мой взгляд, имеет принятие в качестве важнейшего национального императива логики территориальной экспансии и защиты, а также факта использования земельной собственности для укрепления верховной власти. Для России, по крайней мере до середины ХУШ века, политическим выражением такого императива, безусловно, был консерватизм. Вместе с тем. хотя очевидно, что для либерализма почти не находилось опор, он, тем не менее, также на отдельных направлениях экономического развития постепенно пролагал себе дорогу.
Известные российские исследователи Л.И. Новикова и И.Н. Сиземская началом становления либеральных идей в политической и экономической жизни России считают время Екатерины, сделавшей в рамках «просвещенного абсолютизма» первые попытки познакомить с ними русское общество. «Свобода – душа всего на свете, без тебя все мертво – писала будущая императрица в своих записках. – Хочу повиноваться законам, но не рабам; хочу общей цели – сделать счастливыми (подданных), но вовсе не своенравия, не чудачества, не жестокости, которые не совместимы с ней»[12].
Впоследствии эти мысли легли в основу «Наказа», написанного императрицей для членов специальной комиссии по уложению законов, в котором были сформулированы его основные принципы и прежде всего принцип «не запрещать и не принуждать». «Наказ», - пишут Л.И. Новикова и И.Н. Сиземская, - открывал двери в Россию либеральным идеям Европейского Просвещения. И хотя он не имел юридической силы, день издания «Наказа» стал днем вступления русских в европейскую жизнь, днем приобщения к европейской цивилизации»[13]. Также определенно на этот счет высказывается и известный авторитет в политической науке В.В. Леонтович: «планы реформ Екатерины были основаны на принципах западно-европейского либерализма»[14]. Либерально-просветительские идеи стали предметом обсуждения в салонах, публицистике и печати. Ими было пронизано «Путешествие из Петербурга в Москву» А.Н. Радищева.
В ХVIII - первой половине ХIХ столетия в России с перерывами, постоянными остановками и новыми инициациями все же было осуществлено так называемое Генеральное межевание. Помимо определения точных границ земельных владений, оно имело огромное значение для утверждения в обществе основ гражданского и демократического правосознания. В соответствии с духом этого мероприятия, право приобретения ненаселенных недвижимых имуществ переставало быть привилегией дворянства и распространялось на другие сословия.
Постепенно, прежде всего через наделение крестьян землей для отбывания казенных повинностей, материализовалась принципиальная для процессов модернизации аграрного общества идея государственного попечительства над крестьянством и аграрным населением в целом. Согласно новым порядкам, дворянство сохраняло монополию собственности только на крепостной труд.
Поземельное устройство крестьян было начато во второй четверти ХIХ столетия работами по межеванию земель. В некоторых территориях крестьянские земли были вовсе не обмежеваны, в других обмежеваны одними только окружными межами, нередко со включением в одну межу нескольких селений и даже помещичьих имений. В процессе съемки земель на планы выяснялась степень действительной нужды крестьян в земле, а также определялись районы свободных земельных пространств.
Поземельное устройство крестьян происходило путем отвода свободных казенных земель малоземельным общинам в местах их расположения, а при отсутствии свободных земель - путем организации крестьянских переселений в слабо населенных районах. Наделению в первую очередь подлежали наименее обеспеченные землей селения.
Наделение землей предполагало закрепление землераспорядительных функции за самой крестьянской общиной, а также усиление государственного регулирования земельных отношений. На нарезанные земли устанавливался следующий порядок владения: одна часть определялась под выгон для общественного употребления, прочая земля предназначалась для сенных покосов. Пашни и усадьбы разделялись на участки между государственными крестьянами по приговору сельского схода на основании специальных правил. При этом, участок земли, доставшийся по мирскому разделу каждому государственному поселянину, находясь в его пользовании, считался общественной собственностью и не мог быть ни переуступлен кому-либо, ни передан по наследству. Законодательство таким образом фиксировало принцип неотчуждаемости крестьянских надельных земель, устанавливая общественный (общинный) характер земельной собственности крестьян.
Одновременно законодательным путем устанавливались условия подворного владения землей, а также указывались размеры участкового владения. Для новых селений они определялись 30 - 60 десятинами, для выселков – в 15 - 40 десятин. Наделение крестьян семейными участками совершалось с их согласия и производилось в тех губерниях, где подати крестьян были переложены с душ на землю и только при устройстве отдельных селений или при учреждении отдельных выселков вблизи уже существующих.
Семейный участок находился в пользовании одного домохозяина, на которого возлагалась обязанность платить за него установленную государством подать. Ведение хозяйства и порядок наследования регулировались специально разработанными правилами. Государством устанавливался перечень обязательного имущества, необходимого для экономической самостоятельности семьи, которое фиксировалось в хозяйственной описи семейного или подворного участка. Опись, содержавшая описание участка, возведенных на нем жилых и хозяйственных строений, а также перечень земледельческих орудий и количество скота, как необходимой принадлежности полного хозяйства, становилась основанием для обеспечения прав наследования семейного участка.
Регулирование отношений между хозяйствами и членами общины, владеющими землей на основаниях подворно-участкового землепользования, возлагалось на крестьянское общество, имеющее право в случае платежной несостоятельности домохозяина вмешиваться в дела хозяйства временным назначением опекунов или передачей права распоряжения имуществом старшему наследнику. Обладая всеми традиционными функциями в качестве органа крестьянского самоуправления, община была лишена только права землеустройства.
В тесной связи с работами по межеванию и землеустройству государством решался вопрос о совершенствовании податной системы. Ее целью было создание так называемого «народного кадастра», который должен был учитывать самые разные источники производительности казенных селений, доходы от земель, промыслов, мирских поземельных оброчных статей и т.п. Все это должно было позволить создать справедливую систему налогообложения крестьянства.
Результатом кадастровой оценки стало более правильное, хотя и более сложное, распределение оброчной подати между отдельными селениями в соответствии с размером и доходностью земельного надела каждого. Об успешности проделанной работы свидетельствовал тот факт, что в районах, где она была проведена, впоследствии значительно сократились податные недоимки при общем повышении налоговых поступлений. Впоследствии в целях совершенствования в систему прежних критериев оценки были дополнительно включены показатели урожайности земель, цен на земледельческие продукты и другие.
Эти мероприятия шли параллельно тем экономическим процессам, которые развивались на Западе и которые фиксировались и по достоинству оценивались в России. Так, хотя речи о рабском состоянии подданных, в первую очередь крестьян, звучали в высших властных кругах со времен Екатерины, однако чего-либо конкретного для изменения положения дел не предпринималось. Максимумом возможного было обсуждение компромиссных решений, стимулом для которых были успехи развития свободного предпринимательства на Западе. Русский посол во Франции Д.А. Голицын писал отцу: «Позвольте мне обратить ваше внимание на то, какое удивительное действие неизменно производит право собственности на землю; на него должно смотреть как на истинное основание, как на прочный фундамент благосостояния государства»[15].
 
1.1.4. В период царствования в России Николая I на Западе и, прежде всего в Англии, шел подъем либеральных сил. В 1838 году в Манчестере начала формироваться фритредерская школа – ученое сообщество сторонников свободной торговли. В стране началось формирование либеральной партии. Понятия «либерал» и «фритредер» стали синонимами, а пропаганда идей манчестерской школы достигла огромных масштабов. В одной из своих речей известный политический деятель того времени фритредер Джон Боуринг заявлял: «Иисус Христос есть свободная торговля, свободная торговля есть Иисус Христос».   
Особенно жаркими были дебаты в 1846 году по поводу так называемых хлебных законов. За этими спорами в Лондоне наблюдал будущий профессор Московского университета Ярослав Линовский. По возвращении в Россию он выступил в печати с собственным пониманием сути происходившего. По его мнению, речь шла не просто о событии в торговой политике, а о реформе, затрагивающей принципы организации общества: должно ли оно основываться на либеральных принципах свободной игры свободных экономических сил или на принципах «отеческого управления», регламентируемого и регулируемого государством общества. Сам Линовский выступал за права личности и собственности, развитие промышленности и всеобщее благосостояние.
Линовский полагал, что тарифы, пошлины и монополии «замедляют успехи» промышленности и «обременяют потребителей». От развития же либерализма выиграет и Россия, «ибо у нас более чем где-либо добывается сырых продуктов, составляющих главнейший предмет внешней торговли; у нас сильнее, чем в других странах, жалуются хозяева на беспрерывное колебание цен, на трудность сбыта земледельческих продуктов"[16].
Линовский, однако, отрицал целесообразность применения принципа свободной торговли к российским промышленным отраслям. Здесь, полагал он, требуется до времени проводить политику протекционизма.
По мнению известного российского исследователя В.Ф. Пустарнакова, в этом состояла его непоследовательность. Более того: «это было не просто индивидуальное противоречие в мировоззрении молодого профессора, но и отражение противоречия во всем русском обществе между «теоретическим» и «практическим» разумом, только применительно к сфере экономики»[17].
 Критикует Пустарнаков и крупного предпринимателя тех времен - купца и идеолога торгово-промышленной буржуазии И. Вавилова, также высказывавшегося за протекционизм против принципа свободной торговли. В обоснование своей позиции Вавилов, в частности, отмечал слабость русской внешней торговли, к тому же находящейся преимущественно в руках иностранных предпринимателей. Он писал: «Для успешного хода внешней торговли Правительство сколько может ограждает ее права от совместничества и влияния иностранцев, подкрепляя своих негоциантов разными преимуществами. …Если будем рассматривать с настоящей точки зрения ход торговли коммерческих наций, то мы увидим, что ни одна из них не сделала замечательного успеха в коммерции, не даровавши существенных прав и преимуществ своему коренному купечеству перед иностранным. Все они стараются поощрять отечественную коммерцию и мореплавание уступкою пошлин, премиями и разными привилегиями, примером тому могут служить Англия, Франция, Голландия, Северная Америка и т.д.; хотя ныне Англия и склоняет все коммерческие нации к равенству прав коммерческих, не говоря уже о том, что равенство это есть только мнимое, она вздумала предложить его другим нациям тогда уже, когда ее купеческий флот несравненно превосходит флоты других государств, и тогда, когда коммерция ее благодаря этой охранительной системе, какой она не терпит у других, достигла такого величия, каким подавляет коммерцию всех других наций. Склоняться безусловно на подобное равенство прав и преимуществ в коммерции, значит «Сражаться с Голиафом маломощному Давиду без пращи»[18].
На это следует реакция В.Ф. Пустарнакова: «Уж если профессор, ориентирующийся на интересы третьего сословия, а тем более первостатейный купец не принимали либеральные фритредерско-манчестерские принципы, то не удивительно, что идеологи российского консерватизма николаевской эпохи тем более не хотели слышать об их применении к российской действительности»[19].
Воспользовавшись предложенной Пустарнаковым оппозицией между «теоретическим» и «практическим» разумом в российском обществе, в чем нашло отражение «противоречие» между либерализмом профессора и купца в аграрной сфере и их консерватизмом в вопросах торговли и промышленности, отрешимся от соблазна «исторической заносчивости» по отношению к этим «недолибералам» и подумаем, в самом ли деле они «недомысливали».
Ответ, на мой взгляд, найти достаточно просто. В тексте Вавилова ясно указано на то, что произошло в мировой экономической ситуации того времени. Действительно, успешно аккумулировав в промышленной и торговой сферах потенциал своих богатств (как награбленных, так и созданных трудом англичан, а также безжалостной внутренней политикой власти как по отношению к паразитировавшей на нации аристократии, так и мешавшему техническому прогрессу крестьянству) Англия в то время сделалась мировой промышленной и морской державой номер один. В этих условиях не только государство (даже если бы оно захотело), не могло бы регулировать своей мощной буржуазией, но и буржуазия окрепла настолько, что единственно полноценным способом ее дальнейшего развития была саморегуляция.
Естественно, что в своем положении господина Англия всячески была заинтересована в сохранении доминирующего положения на мировых рынках и торговых путях. Одерживать верх над конкурентами английской буржуазии было несравненно проще, если это были мелкие и слабые иностранные промышленники и торговцы, а не государства, встававшие протекционистскими мерами на защиту предпринимателей. Отсюда и экспансия идеологии либерализма – фритредерства, которую нельзя приветствовать безотносительно к конкретной социально-политической и экономической ситуации, которые совершенно точно понимали как профессор, так и купец. В особенности это относится к последнему, поскольку в своих практических делах он рисковал не мнением о нем «либерального научного сообщества», а реальным благосостоянием, на котором, кстати, отчасти покоилось и благосостояние России.
В России в начале ХIХ столетия фритредерство все же развивалось. Но «свободную торговлю», как отмечает Пустарнаков, пусть не в форме «модели либеральной свободной экономики», а в виде «утилитарного средства конъюнктурной торговой политики» защищало торгующее сельскохозяйственной продукцией дврорянство.   
Вообще, по моему убеждению, если отрешиться от идеологических схем и желания подверстать под них жизнь, чем подчас грешат иные теоретики, политика свободной торговли и протекционизма – не данные раз и навсегда принципы, кои берут на вооружение «просвещенные» или «реакционные» правители и государства. В истории каждой экономики (в особенности, таких развитых как Англия или США) мы всегда находим периоды как той, так и другой политики. На практике принципы служат реальности, а не реальность подверстывается под принципы. (Что происходит в обратном случае – нам хорошо известно из нашей собственной истории. Впрочем, речь об этом пойдет далее, а пока вернемся к собственно аграрной проблематике).           
 
1.1.5. С началом царствования Александра II (1855г.) состоялся полный пересмотр прежней податной политики. Правительство избрало путь форсированного увеличения налоговых поступлений. В губерниях, где уже был разработан кадастр, все земли сверх установленных норм облагались дополнительным сбором на основании тех же кадастровых оценок. В результате, размеры оброчной подати возросли в отдельных случаях до 80 %.
В этот период вследствие финансового кризиса и исходя из утвердившихся у некоторой части членов правительства псевдо-либеральных установок, государство отказывается от прежней попечительской политики в отношении крестьянства. Неграмотному, воспитанному на патриархальных общинных традициях крестьянству, продолжающему обрабатывать землю теми же способами и теми же орудиями, что и их предки десять веков назад, крестьянству, разоренному и разоряемому налогами, неожиданно предлагалась роль активного субъекта рыночных и гражданско-правовых отношений. Создавались рыночные условия и для класса новых земельных собственников. В действие должен был быть введен новый налоговый механизм, исходящий из «действительной стоимости», при том, что рынка земли не существовало. 
В социально-философском плане идеи движения по пути «свободной экономики» высказывали первые русские дворянские либералы В.П. Боткин и П.В. Анненков. Так, Боткин ратовал за стимулирование рождения в России класса буржуазии с преимущественной ориентацией всей страны на промышленный путь развития. С интересами буржуазии он связывал идеи неприкосновенности личности и частной собственности, а также протекционистской промышленной политики.
Анненков, известный прежде всего своим обращением к К. Марксу и ответным письмом Маркса к нему, активно отстаивал позиции «чистых экономистов» - тех, кто защищает личное право каждого в государстве против тех, кто стоит за безграничное «право общины». Анненкову, как полагал, в частности, Пустарнаков, не могли не импонировать марксовы мысли о том, что люди несвободны в выборе той или иной общественной формы или своих производительных сил, что экономические формы, при которых люди производят, потребляют, совершают обмен, являются формами преходящими и историческими. «Такие мысли вполне поддавались дворянско-либеральной интерпретации в пользу развития России к цивилизации»[20].
При рассмотрении проблемы либерализма и консерватизма в русской традиции второй половины ХIХ века нельзя обойти молчанием фигур К.Д. Кавелина и Б.Н. Чичерина. Среди наиболее важных идей Кавелина исследователи отмечают прежде всего идею о необходимости для русского общества укоренения в нем чувства законности и справедливости. «Мы, русские, - читаем у Кавелина, - добрейшие люди в мире; сердце наше исполнено милосердия, сострадания, великодушия и незлобия; мы охотно прощаем обиды и помогаем ближним; из сердечной доброты мы легко отказываемся от своих прав и даже от своих выгод. Но чувство законности и справедливости, к сожалению, развито в нас чрезвычайно слабо, так слабо, что иной раз думается, не лишены ли мы вовсе органа, производящего в людях эти добродетели?»[21] В полной мере эта мысль имела отношение и к крестьянству, верно фокусировала не только его бесправное положение, но и свойственное массовому крестьянскому сознанию конца ХIХ века убежденность в необходимости покорно сносить решения верховной власти.
Самым ярким выразителем идеологии российского либерализма по праву считают Б.Н. Чичерина, чьи воззрения нам особенно интересны в связи с отношением к начавшим распространяться в России социализму и коммунизму. Этот тип мировоззрения Чичерин считал тупиковым в силу его утопичности, а также несоответствия природным и социальным качествам человека. Путь этот противоположен развитию общества, признающего экономическую и политическую свободу личности. Люди могут заблуждаться, но в конце концов они остановятся на «выработанном западной цивилизацией начале экономической свободы, ибо оно одно соответствует и требованиям человеческой личности, и экономическим законам, и началам права, управляющим промышленными отношениями»[22].
Коммунизм же – высшее проявление всех социалистических стремлений, так как «ставит себе целью возвеличение человека, и обращает его в раба; он провозглашает высшее нравственное начало, братство, и делает это начало принудительным, то есть лишает его нравственного характера; он хочет удовлетворить всем человеческим потребностям, и уничтожает всякое побуждение к труду, следовательно, делает невозможным сколько-нибудь широкое удовлетворение потребностей». В конечном счете он есть «полное отрицание человеческой свободы»[23]. Как верно говорил Прудон, коммунизм – это эксплуатация сильного слабым, а в нравственном отношении – добросовестного недобросовестным.

Впрочем, споры идеологического характера в то время еще не вышли за пределы интеллигентских кружков и специальных изданий. России в ее движении по пути аграрных преобразований еще предстояло пройти длительный путь. И новым крутым поворотом была отмена крепостного права.   

1.1.6. Согласно основной идее крестьянской реформы 1861г., провозгласившей свободный труд земледельца на собственной земле, это право должны были получить все категории крестьянского населения. Реформа уничтожала крепостную зависимость, помещичьи крестьяне объявлялись лично свободными и наделялись правами приобретения в собственность усадеб, а также, по соглашению с помещиком, полевых наделов. Вместе с тем, за помещиками сохранялось право собственности на земельные угодья, предоставляемые крестьянам, а крестьяне могли получить их лишь в результате выкупа, оставаясь до того времени в положении временно-обязанных.
Для упорядочения процедуры наделения крестьян полевыми угодьями наряду с «Общим положением о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости», были разработаны четыре местные положения, из которых наибольшее значение имело так называемое «Великороссийское положение». С учетом качественного различия почвенных зон, закон разделял все пространство России на три полосы: нечерноземную, черноземную и степную, каждая из которых делилась, соответственно, на ряд местностей.
В постоянном пользовании крестьян оставались все угодья, которыми они пользовались до введения Положения 1861 г., если они не превышали высшего размера надела, рассчитанного на целое сельское общество. Если же крестьянский надел оказывался меньше низшего размера, то помещик должен был или прирезать крестьянскому обществу необходимое количество земли, или же, соразмерно недостающему количеству земли, снизить размер повинностей. Если при наделении крестьян землей помещику оставалось менее трети размера его прежних угодий, он имел право отрезать у крестьян недостающее до этой нормы количество земли, но не более установленного минимального размера крестьянского надела.
В период временно-обязанного состояния крестьяне должны были выплачивать помещику оброчные платежи «за пользование наделом» с учетом разной ценности и доходности земель для каждой отдельной местности из установленных правительством критериев кадастровой оценки. При определении размера оброка учитывались и доходы крестьян от неземледельческих промыслов, что указывало на стремление правительства предоставить компенсацию помещикам за утрату дарового крепостного труда, гарантированную на весь период их временно-обязанного состояния. В то же время величина душевого оброка ставилась в непосредственную зависимость от размера получаемой крестьянами земли.
Полное личное освобождение наступало для крестьянина по совершении им выкупной сделки с помещиком. Общая сумма выкупа определялась для каждого крестьянина капитализацией причитающейся с него суммы оброка, то есть представляла собой, помимо выкупа земли, и выкуп личности крестьянина. Размер выкупного платежа, таким образом, был чрезвычайно завышен.
Долгосрочный экономический смысл крестьянской реформы 1861 года состоял в новой государственной модернизационной стратегии, заключавшейся в перераспределении средств из аграрного сектора в индустриальный. Отказываясь от прежней практики государственного попечительства над сельским хозяйством (впрочем, весьма относительного), крестьянская реформа по сути открывала деревню стихии свободного рынка, делала сельское хозяйство легко доступным объектом ограбления для нарождающегося класса буржуазии. С этого момента русская деревня, включая (в меньшей степени) и помещичье хозяйство, переводилась в положение внутренней колонии, обеспечивающей средства для нужд индустриального развития.
Основной задачей правительства при проведении «освобождения» крестьянства было обеспечение своевременного и полного поступления налогов. Для этого был использован институт крестьянской общины, названной в законе «крестьянским обществом». В результате крестьяне - собственники по отношению к общине оказались в положении кабальной зависимости. Введением механизма «круговой поруки» на «крестьянское общество» государство возлагало ответственность за выплату домохозяевами налогов и выкупных платежей. В результате это привело к установлению над общиной государственного контроля и создало возможность практически неограниченного повышения в дальнейшем взимаемых с крестьян платежей.
Отсутствие в налоговом механизме какой-либо связи между количеством и качеством земли и размером налогов, то есть грубое пренебрежение кадастровым принципом, лишило весь налогово-финансовый механизм империи единственно возможной в то время рациональной основы. Избавив себя от кадастрового «бремени», правительство вслепую, или ориентируясь на нетипичные показатели роста благосостояния отдельных групп крестьян, начало последовательно увеличивать налоговый гнет. 
Последующий рост налогов (шестикратный к концу века) при абсолютном господстве патриархальных методов ведения хозяйства и отсутствии каких-либо возможностей к интенсификации производства, сделал для подавляющего большинства русского крестьянства тяжесть налогового бремени совершенно непосильной. В результате это привело к непрерывно выдвигаемому крестьянами требованию расширять их земельные угодья за счет дополнительного наделения помещичьей землей. 
В результате реформы 1861 года изменилось правовое отношение других сословий к возможности покупать – продавать землю. В наиболее привилегированном положении оказались потомственные дворяне. За ними сохранялось право приобретать все виды движимых и недвижимых имуществ. При этом помещичьи имения в полном составе, то есть с крестьянскими наделами и с правом на крестьянские повинности, могли быть «продаваемы и иным способом передаваемы только потомственным дворянам». Лицам других сословий и состояний эти имения могли продаваться лишь при особых, трудно выполнимых условиях.
Из свободного товарооборота изымались так называемые заповедные и временно-заповедные имения с особым порядком наследования. Будучи собственностью не одного постоянного владельца, а всего рода, они подлежали особой юрисдикции и на их продажу требовалось особое разрешение.
Право приобретения земельной собственности, за исключением населенных имений, распространялось на все сословия, включая городских жителей, сельских обывателей и духовных лиц. Существовали и некоторые местные ограничения в распоряжении земельной собственностью. Например, ограничивалась свобода распоряжения земельным имуществом для духовенства и церкви.
Юридическим правом приобретать в собственность земельную недвижимость обладали не только отдельные крестьяне, но и сельские общества, то есть общины и товарищества крестьян, поэтому у крестьян появились три разные формы владения и пользования землей: подворная, общинная и товарищеская. Также допускались и разные способы реализации права купли-продажи земли.
Общинная земля могла продаваться по решению схода крестьян сельского общества. Участки надельной земли, приобретенные отдельными крестьянами или находящиеся в подворно-наследственном пользовании, подлежали продаже только лицам, приписанным к общине или же уплатившим выкупные платежи. Допускалось отчуждение надельной земли крестьян - собственников государством за денежное вознаграждение. Крестьянская земля, таким образом, включалась в земельный оборот и при соблюдении определенных условий становилась предметом купли - продажи.
Парадокс реформы 1861 года состоял в том, что реформа, поставив своей задачей формирование в стране класса крестьян - собственников и воспитание в населении правового сознания (в первую очередь - прав собственности), наносила урон именно правовому сознанию. Будучи вынужденным нарушать собственнические права дворянства на землю, государство тем самым продемонстрировало возможность попрания прав частной собственности вообще. При этом чувствительный удар был нанесен нравственному престижу дворянства. Освобождая себя от всякой ответственности за многовековое крепостническое прошлое, государство всем механизмом крестьянской реформы указывало обществу на дворянство как единственного носителя этих отношений.
Кроме того, отсутствие в стране развитых социально - правовой и культурных составляющих рынка, равно как и неразвитость обеспечивающей аграрный прогресс рыночной инфраструктуры, делало неизбежным сохранение и длительное воспроизведение в дальнейшем прежних полукрепостнических методов хозяйствования.
Перевод наиболее патриархальной формы общественных отношений - поземельных отношений - в режим чисто финансового регулирования вызвал к жизни слой не связанных с сельским хозяйством дельцов-спекулянтов, ростовщиков, перекупщиков, разных торговых агентов и арендаторов. Все они успешно промышляли на сдаче в субаренду арендованных ими земель, разными способами паразитировали на крестьянской нужде. Предметом грабительских сделок становилось все: от земли и произведенной на ней продукции до государственных бумаг, гарантирующих помещикам получение выкупных платежей крестьян.
Декларация собственнических прав крестьянства на землю не соответствовала ни уровню развития частного, в том числе поземельного права, ни административным возможностям государства для рационального обеспечения землеустройства. Практически без поддержки в области землеустройства оказалась деятельность мировых посредников. Не хватало межевых работников. В итоге государственное землеустройство было ограничено в основном проведением размежевания казенных и крестьянских надельных земель.
В результате, характерными чертами крестьянского землевладения оставались дробность участков, «длинноземелье», дальность участков и «чересполосность» расположения земель крестьян и земель иных владельцев - помещиков, иных частных лиц, земель казны и т.д. Данные обстоятельства также во многом определяли сохранение крепостнических пережитков в отношениях между крестьянами и частными владельцами.
Отсутствие у государства решимости установить твердый порядок при проведении межевых работ существенно влияло на всю атмосферу поземельных отношений в деревне, не оставляя массе крестьян надежды на улучшение ситуации в будущем. Эти же черты реформирования были характерны для удельной и государственной деревни.
В первые пореформенные десятилетия обнаружилась и еще одна негативная черта российской земельной проблемы - крестьянское малоземелье, угрожающее с годами превратиться в мощный тормоз аграрного развития страны. Растущая земельная нужда толкала крестьян к расширению доли пашни в общем земельном наделе. Так, уже к 1900 году при общем увеличении крестьянского землевладения примерно на 9 %, размер пашни увеличился на 24,3 %. Это увеличение происходило за счет сокращения лугов и пастбищ, что подрывало животноводство. В условиях, когда единственной товарной отраслью сельского хозяйства являлось производство зерновых, господствующей становилась тенденция превращения хлеба в монокультуру, что при регрессе других отраслей вело к общей деградации отечественного сельского хозяйства. С другой стороны, сокращение животноводства - практически единственного источника удобрений - негативно сказывалось на качественном составе земель.
Находясь под жестким давлением существующей податной системы с его механизмом круговой поруки, община в качестве объекта налогового обложения вынуждена была опираться на «крепких» хозяев, урезая землю у «нерадивых». При этом она не отказывалась и от принципов разверстки «по справедливости», например, наделяя многосемейные дворы и т.п.
Помимо податного пресса, общинная уравнительность разрушалась и под воздействием естественных хозяйственных условий. Зажиточные крестьяне, владея большим количеством скота, фактически пользовались и большей долей пастбищных угодий по сравнению с остальной массой крестьян-общинников. А потребность деревенской верхушки в пахотных и сенокосных угодьях для расширения своего хозяйства удовлетворялась арендой земли.
Аренда земли являлась весьма распространенным источником земельных спекуляций в виде пересдачи арендуемых участков. Арендаторами выступали как правило городские денежные магнаты, близкие к тем административным кругам, на которые государством возлагалось управление земельными аукционами. Земли сдавались преимущественно крупными участками, приобретение которых было не под силу не только отдельным крестьянам, но и некоторым крестьянским товариществам, к тому же на условиях, выгодных исключительно арендаторам-капиталистам. Они, в свою очередь, пересдавали эти земли в субаренду отдельным домохозяевам. В конечной инстанции арендные цены достигали предельных высот, а сроки аренды сокращались до одного года. Такое положение было практически повсеместным в районах распространения аренды казенных земель и свидетельствовало не только о растущей коррупции местной администрации, но и о превращении аренды в еще один источник выкачивания средств из деревни.
В условиях растущей крестьянской потребности в земле в 1882 г. правительством был создан, а с 1883 г. начал свои операции Крестьянский поземельный банк, перед которым была поставлена цель облегчить продажу помещиками своих земель крестьянам. К 1885 г. деятельностью банка была охвачена половина губерний Европейской России, а к 1889 г. каждая губерния имела свои отделения Крестьянского банка. Устав банка предусматривал его посредничество при заключении полюбовных сделок по купле-продаже земли между крестьянами и помещиками с предоставлением крестьянам кредита под покупку земли. Условия приобретения крестьянами земель были близки условиям реформы 1861 года. Часть стоимости земли (не менее 25%) крестьяне вносили наличными, а остальная часть выплачивалась банку ежегодно в течение, как правило, 55,5 лет в размере 6,5% выкупной ссуды.
Стремление к поощрению частных покупок предопределило различный размер ссуд для покупателей в подворное и общественное владение. Наибольшую аккуратность в платежах проявляли крестьянские товарищества, составлявшиеся, как правило, зажиточными крестьянами. Им и отдавалось предпочтение правлением банка перед другим крупным покупателем - крестьянским обществом.
В начала 90-х гг. банку было разрешено приобретать помещичьи земли за счет своего капитала для последующей продажи крестьянам. Став в некотором роде конкурентом крестьян на земельном рынке, банк приобретал помещичьи земли по завышенным ценам, что обеспечило в дальнейшем общее повышение уровня цен на земельном рынке. Крестьяне, таким образом, несли повышенные расходы как при покупке земель, так и при выплате годовых процентов.
Рост частного крестьянского землевладения по разным каналам составил за четыре пореформенные десятилетия 24,6 млн. десятин, а за последующее десятилетие (до 1915 г.) вырос еще на 10,2 млн. десятин. Подавляющее большинство этих земель покупалось крупными собственниками земли - крестьянами-латифундистами, и только шестая часть от этого количества земли принадлежала владельцам менее 50 десятин. Таким образом, на долю крупных крестьян-землевладельцев приходилось уже примерно 36,2% земель.
С начала 70-х годов начинается становление системы частного ипотечного кредита. В 1871-1873 гг. было создано сразу 10 частных акционерных земельных банков, каждый из которых действовал на своей территории и выступал фактически в качестве монополиста земельного рынка. Учредителями банков были дельцы, заинтересованные в биржевых операциях с закладными листами с целью расширения мобилизации капиталов земельного рынка. И хотя кредит в них был достаточно дорогим - 8,5% годовых - и вызывал широкое недовольство помещиков, они были вынуждены обращаться к нему за неимением других агентов на рынке земли. Система частных ипотечных банков оставалась неизменной вплоть до Октябрьской революции 1917 г.
С момента своего возникновения и до конца века частные банки приняли в залог только по Европейской России около 18 млн. десятин частновладельческих земель, выдав под них 450 млн. руб. Параллельно, посредством Крестьянского поземельного банка помещики продали крестьянам свыше 16 млн. десятин, получив за нее 1,8 млрд. руб., не считая того, что уплачивали крестьяне помимо банка лично помещикам.
Уставы ипотечных банков были, как правило, однотипны и во многом схожи друг с другом. Во всех предполагалась продажа с торгов за недоимки заложенных земельных владений по истечении 6-ти месячной льготы для их погашения.
Особый, ярко выраженный сословный характер носила деятельность Сохранной казны - кредитного учреждения, занимающегося выдачей ссуд под населенные имения. Имея право назначать просроченные залоги в продажу, Сохранная казна при этом должна была трижды публиковать информацию о предстоящих торгах.
В сферу ипотечного кредита к началу первой мировой войны были вовлечены громадные площади частновладельческой и купчей крестьянской земли - около 60 млн. десятин, оцененных банками в 5,1 млрд. руб. Выданные под залог земли ссуды, составили около 3,5 млрд. руб., из которых около 2 млрд. выбрали частные владельцы. Около половины заложенной земли (свыше 27 млн. десятин) сконцентрировалось у частных земельных кредитных объединений.
Таким образом, к концу века банковский капитал глубоко вторгся в частное землевладение страны и стал сильным компаньоном в дележе образуемой в сельском хозяйстве земельной ренты. Ипотека способствовала перераспределению земли и в крестьянской среде. Земельные ресурсы концентрировались в руках наиболее работоспособной и, соответственно, зажиточной части земледельцев. И хотя процесс этот носил здесь более скрытый характер, нежели в среде крупных частных владельцев, однако от этого он был не менее интенсивным.
 
1.1.7. В заключение обратимся к вопросу об эволюции аграрно-крестьянской политики правительства в конце XIX столетия в связи с земельным вопросом и его главным пунктом - крестьянским малоземельем. Приведенные показатели высокой мобилизации помещичьих земель в пользу крестьянского населения касались лишь незначительного числа крестьян-землевладельцев, в большинстве своем потерявших какую-либо связь с сословными интересами крестьянства. Основная же масса крестьянского населения пребывала в состоянии непрерывного уплотнения населения на ограниченной территории надельного землевладения. Более того, по завершении временно-обязанного состояния и перехода крестьян в разряд собственников открывалась ничем не ограниченная возможность мобилизации надельных крестьянских земель и пролетаризации широких крестьянских масс.
Следствием несоразмерности величин доходности земли и размеров крестьянских платежей в условиях растущего крестьянского малоземелья было дальнейшее обнищание сельского населения деревни. Уже с 70-х годов обыденными становились факты массового голода среди крестьянского населения. В 80-е и 90-е годы голодовки повторялись регулярно. По этим причинам перед властью вставала задача корректировки аграрной политики.
К 80-м годам земельный вопрос все чаще стал обнаруживать себя в качестве правовой проблемы. Крестьянство, выделенное реформаторским законодательством в особое сословие, целиком и во всех проявлениях своей хозяйственной и социально-правовой жизни подпадало под действие особого «крестьянского права». В него, наряду с положениями реформы 1861 года, входило обычное крестьянское право, применявшееся при мелких имущественных спорах, а также вопросы, отнесенные к компетенции, предусмотренной правовой реформой 1864 г. для крестьянских волостных судов. Переходный характер крестьянского законодательства не вызывал сомнений, что подтверждалось как неопределенностью некоторых юридических определений, так и часто проявлявшей себя двойственностью правового механизма решения аграрных проблем. Так, гражданская правоспособность крестьянства, отношения собственности и, в частности, имущественные отношения, оказывались в поле различных правовых режимов, а либерально-утопическая установка на наделение всего крестьянского населения землей в качестве гаранта гражданской правоспособности вступила в противоречие с реальными возможностями обеспечения (правового, хозяйственного, административного) этой цели.
Кроме того, имела место и идеологическая подоплека данного противоречия. Давая в ходе реформы землю всем крестьянам, власть тут же была вынуждена ограничить число реальных собственников и, одновременно, попыталась соблюсти интересы остальных крестьян - как членов крестьянской семьи (двора) и как членов крестьянской общины (общества).
Существовала ли у правительства реальная альтернатива свершившемуся повороту вправо? Очевидно, нет. В сложившейся ситуации перед властью открывались только два возможных пути. Первый, вытекающий из идеологии реформы 1861 года, состоял в дальнейшем ограничении власти общины, и, прежде всего, в облегчении выхода из нее всем желающим с обеспечением их частнособственнических прав, что, тем самым, высвобождало энергию хозяйственной самодеятельности значительной части крестьянства.
Однако, возможные экономические приобретения при этом были бы явно несоизмеримы с неизбежными социально-политическими издержками этого курса. Его результатом была бы интенсивная мобилизация крестьянской земельной собственности и неминуемый распад общины, угроза обезземеления значительной части крестьянского населения, его пауперизация, рост миграций, наполнение городов массой населения, выброшенного из деревни, голодного и озлобленного, не находящего применения своим силам в недостаточно развитой городской промышленности и т.п. Все это неизбежно приводило к росту социальной напряженности в стране.
Разрушение общины в качестве землеустроительной и податной единицы, кроме того, ставило под угрозу и ее функцию как административного органа. Вся система волостного крестьянского самоуправления в этом случае повисала в воздухе, а с ней и вся система губернского и уездного крестьянского управления.
Помимо необходимости заново создавать всю систему административного управления в стране, при этом возникла бы и необходимость реформы налоговой системы, поскольку существенно сузилась бы налогооблагаемая база - население деревни. Вместе с тем, общая неурегулированность земельных отношений, размах и разнообразие форм крестьянской аренды, стихийность поземельных отношений в целом при господстве договорного характера сделок и распространенности внеэкономических полукабальных форм расчетов делала невозможной перспективу превращения нового крестьянства в надежный объект налогообложения.
Неизбежное сокращение налоговых поступлений обусловило бы при этом двойную перспективу: либо переложить тяжесть налогов на неокрепшую русскую промышленность, которая, естественно, не могла бы справиться с этой задачей; либо перенести часть налоговых тягот на дворянство, что также было вряд ли возможно, если учесть общее состояние дворянского хозяйства, тенденцию к сокращению помещичьего землевладения и негативное воздействие конъюнктуры мирового хлебного рынка, на котором уже с конца 70-х годов происходило понижение цен, сильно ударившее по дворянству как основному экспортеру зерна. И то, и другое вело бы к ломке существовавших хозяйственных связей, равно как и всего финансово-экономического механизма, обвалу экономической и политической ситуации в стране.
Вторым вариантом в условиях роста крестьянского малоземелья мог быть курс на интенсификацию сельскохозяйственного производства при условии расширения внутреннего рынка, развития национальной промышленности и транспорта. Это было возможно при ограничении свободы оборота надельной крестьянской земли и консервации общины в качестве податной и землеустроительной административно-территориальной единицы с ограничением возможности выхода из нее. При этом оставалась возможность некоторого расширения крестьянского землевладения за счет приобретения крестьянскими обществами, товариществами и частными лицами из крестьян части помещичьих и казенных земель, а также путем активизации переселений крестьян на свободные земли преимущественно в восточных губерниях. Условиями, обеспечивающими эту возможность, могли быть сокращение податного обложения крестьян и увеличение отчислений из бюджета на развитие местного хозяйства, аграрное образование, дело продовольственного обеспечения, совершенствование путей сообщения и, в частности, местных дорог, строительство элеваторов, восстановление и переоборудование речных и морских портов, иных мер развития аграрной инфраструктуры.
При отсутствии этих обеспечивающих условий реальной была угроза превращения российской деревни в своего рода внутреннюю колонию, обреченную на переполнение людскими ресурсами, стагнацию и медленное вымирание, чему способствовал бы и постоянно усиливающийся налоговый гнет. Попытка загнать общественные болезни внутрь в конечном счете привела бы к тотальной архаизации всех общественных отношений. Этот второй путь (со всеми заложенными в него опасностями), реально и был избран в 80-е годы в эпоху так называемых контрреформ.
Курс на сбалансированное развитие промышленности и сельского хозяйства, казалось бы, начал утверждаться в экономической политике. В области промышленности правительство постепенно стало отходить от принципа свободы частного предпринимательства и поддержки биржевых спекуляций - к политике экономического регулирования. В области сельского хозяйства - приступило к созданию более тонких механизмов управления, в частности, земельным рынком (ограничив его вненадельными землями и подключив к нему правительственных агентов – Крестьянский и Дворянский земельных банки). В 1889 году появляется закон о переселениях, согласно которому, крестьянам на новых землях отводились участки на льготных условиях, минуя механизм купли-продажи.
14 декабря 1893 года был принят закон, запрещающий продажу крестьянских надельных земель, если на то не было согласия двух третей всех крестьян данного общества и разрешения Губернского присутствия. В случае, если стоимость отчуждаемого земельного участка превышала 500 руб., для совершения сделки требовалось особое согласие министров внутренних дел и финансов, а для горно-промышленных целей - еще и министра государственных имуществ.
В то же время участки надельной земли, находящиеся в подворном владении, можно было свободно продавать лицам, приписанным к сельским обществам. Таким образом, даже в законе, наиболее последовательно проводящем идеологию консервативного курса, надельная земля не исключалась из рыночного оборота, но была лишь затруднена реализация права ее купли-продажи в непроизводственных целях. Таким способом решения проблемы ставился заслон не развитию рыночных отношений в сельском хозяйстве, а развитию ростовщичества и кабалы, связанных с куплей-продажей крестьянской земли. Однако целостной программы мероприятий в области аграрной модернизации не было.
Так, в период правления С.Ю. Витте в качестве министра финансов, пришедшего на этот пост в 1892 году, налогообложение крестьян резко возросло, превысив более чем в шесть раз объемы 60-х годов. Правительство подводило страну к ситуации, когда единственным выходом для крестьянства могло стать только новое наделение его землей. Источником этого наделения, помимо некоторых возможностей дальнейшего перераспределения земли в среде крестьян или за счет переселений на восток, оставалась теперь уже только помещичья земля.
Таким образом, в общественном сознании аграрный вопрос вновь канализировался в требование земельного передела. Именно в таковом качестве его и стало рассматривать правительство в начале ХХ века и именно в таком качестве его воспринял и начал решать П.А.Столыпин.
 
1.2. «Консервативный либерализм» и аграрные преобразования П.А. Столыпина
 
1.2.1. Вопреки популярному сегодня в среде российской радикал-либеральной интеллигенции мнению о том, что до конца осуществленная реформа П. А. Столыпина была бы именно тем, что наконец-то навсегда избавило бы Россию от сдерживающего ее аграрное развитие коллективизма (в форме общины или позднейших колхозов), приведем оценку крупного ученого-экономиста, к тому же современника тех событий, Николая Дмитриевича Кондратьева. Главной ошибкой столыпинских преобразований он считал не новую аграрную политику саму по себе, но стремление властей навязать деревне такую политику, игнорируя местные особенности и, в первую очередь, стремление повсеместно разрушить общину. Хотя там, где община уже отжила, она, отмечал Кондратьев, умерла независимо от Столыпина. Там же, где она была жива и нужна народу, ее не удалось разрушить даже смелому министру строгого режима.
Действительно, гуманитарно-охранительная функция общины по отношению к входящему в нее крестьянину в начале ХХ века была столь же существенна, как и ее фискально-регрессивная функция, сдерживающая хозяйственно-капиталистическое начало в аграрном секторе. Естественно, что каждое из этих начал по-своему превалировало в разных регионах и местностях. Вместе с тем, – и это было характерно для страны в целом, - решающая роль в разрешении этого противоречия объективно принадлежала дворянству и связанной с ним власти. В зависимости от того как могло бы быть изменено его, дворянства, положение, какова была в этом в вопросе позиция царя и позиция самого дворянина, пошло бы и дальнейшее развитие российской истории.
Конечно, в это время набирало силу революционное движение в лице различных направлений социал-демократии. Но оно пока не имело серьезной социальной базы и его лидеры четко сознавали, что дальнейшая историческая судьба революционных организаций отнюдь не в их собственных руках и что напротив, их будущность в немалой степени зависит и от того, как будет решен аграрный вопрос. В своих последующих работах Ленин неоднократно говорил о том, что если бы реформы Столыпина были доведены до конца, дело революционной социал-демократии (большевиков) было бы похоронено. «Что, если, несмотря на борьбу масс, столыпинская политика продержится достаточно долго? Тогда добросовестные марксисты прямо и открыто выкинут вовсе всякую «аграрную программу» ...П о с л е «решения» аграрного вопроса в столыпинском духе н и к а к о й   и н о й   революции, способной серьезно изменить экономические условия жизни крестьянских масс, б ы т ь   н е   м о ж е т»[24].
Впрочем, хотя в то время от большевиков зависело крайне мало, само российское дворянство и помещики как его аграрная ветвь оказались настолько исторически недальновидны и эгоистичны, что если бы кто-либо и пожелал подтолкнуть Россию к исторической катастрофе, то вряд ли сумел это сделать лучше.    
На корни этого состояния в глубинах российской истории точно указал известный мыслитель Иван Солоневич: «Петровская реформа, - писал он, - разделила Русь на две части: первая – дворянство и вторая – все остальное. …Укрепив свой правящий центр в далеком нерусском Петербурге, устранив на сто лет русскую монархию, превратив себя – в шляхту, а крестьянство – в быдло, согнув в бараний рог духовенство, купечество и посадских людей, - дворянство оказалось в некоем не очень блистательном одиночестве. Общий язык со страной был потерян – и в переносном и в самом прямом смысле этого слова: дворянство стало говорить по-французски, и русский язык, по Тургеневу «великий, свободный и могучий», остался языком плебса, черни, «подлых людей», по терминологии того времени. Одиночество не было ни блестящим, ни длительным. С одной стороны – мужик резал, с другой стороны – и совесть все-таки заедала, с третьей – грозила монархия. И как ни глубока была измена русскому народу – русское дворянство все-таки оставалось русским, - и его психологический склад не был все-таки изуродован до конца: та совестливость, которая свойственна русскому народу вообще, оставалась и в дворянстве. Отсюда тип «кающегося дворянина». Это покаяние не было только предчувствием гибели – польскому шляхтичу тоже было что предчувствовать, однако ни покаяниями, ни хождением в народ он не занимался никогда. Не каялись также ни прусский юнкер, ни французский виконт. Это было явлением чисто морального порядка, явлением чисто национальным: ни в какой иной стране мира кающихся дворян не существовало. Сейчас, после революции, мы можем сказать, что это дворянство каялось не совсем по настоящему адресу и что именно из него выросли наши дворянские революционеры – начиная от Новикова и кончая Лениным. Но в прошлом столетии этого было еще не видно»[25].
И еще одна важная мысль – о понимании исторических процессов, переживаемых страной в начале ХХ столетия. «Наш правящий и образованный слой, - писал Солоневич, - при Петре I оторвавшись от народа, через сто лет такого отрыва окончательно потерял способность понимать что бы то ни было в России. И не приобрел особенно много способностей понимать что бы то ни было в Европе. И как только монархии кое-как восстановились и первый законный русский царь - Павел Первый – попытался поставить задачу борьбы с крепостным правом, русский правящий слой раскололся на две части: революцию и бюрократию. На дворянина с бомбой и дворянина с розгой. Чем дальше шел процесс освобождения страны, тем эти два лагеря действовали все с большей свирепостью: дворянство, вооруженное розгой, тянуло страну назад, дворянство, вооруженное бомбой, толкало страну вперед – к советскому крепостному праву. Дворянство розги опиралось на немецких управляющих, дворянство бомбы – на немецких гегелей. Было забыто все: и национальное лицо, и национальные интересы. Интеллигенция, которая перед самой революцией почти полностью совпадала с дворянством и которая целиком приняла обе части его наследства – бобчинскими и добчинскими, «петушком–петушком» бегала вприпрыжку за каждой иностранной хлестаковщиной, пока не прибежала в братские объятия ВЧК – ОГПУ – НКВД»[26].
Принимая во внимание этот идейно-мировоззренческий фон, лучше понимаешь экономическое существо и социальные последствия аграрных преобразований Столыпина, которые были «консервативно-либеральным» продуктом борьбы консервативного и либерального начал в развитии экономики России. Почему же так произошло?
 
2.1.2. Столыпин, как прозорливо отмечает известный знаток российской истории английский исследователь Т. Шанин, в 1904 – 1906 гг. «столкнулся с Россией, которая была разительно не похожа на образ, сложившийся у его поколения, и у него хватило мужества посмотреть правде в глаза. Поэтому он начал борьбу за послереволюционную Россию, которая существенно отличалась бы от той России, в которой он вырос и за которую все еще держался и класс, к которому он принадлежал, и сам царь»[27]. И далее: «Столыпинская программа была «революцией сверху», которую не поддерживал ни один крупный общественный класс… Поэтому кажется невероятным, как мог Столыпин… замахиваться на столь коренные социальные преобразования. …Чтобы успешно использовать мощь государства в целях преобразования России вопреки яростному сопротивлению могущественной оппозиции, Столыпину нужно было не только царское благоволение, законодательная поддержка и экономические ресурсы, но что-то вроде опричников царя Ивана Грозного, интеллигентов из «Земли и воли», которые «шли в народ», или же крестьянских сыновей – комсомольцев и чекистов, руками которых осуществлялся сталинский курс 1929 – 1937 гг. Ни ядро российских политических активистов, ни консервативное дворянство, ни те крестьяне, которые могли бы выиграть от этих реформ, - ни одна из этих групп не оказала Столыпину такой поддержки. Что касается самого Столыпина, то он, по-видимому, даже не понимал, что для совершения революции необходима когорта революционеров»[28].
 Экономическая реальность конца Х1Х – начала ХХ столетий была такова, что отставание России от передовых европейских государств требовало для ряда ее отраслей разумной протекционистской политики. С обоснованием ее введения и конкретными предложениями выступил, в частности, великий русский ученый Д.И. Менделеев, бывший в 90-х годах руководителем специальной комиссии по подготовке протекционистского таможенного тарифа при министре финансов И.А. Вышнеградском. В выпущенной им в 1892 году книге «Толковый тариф, или исследование о развитии промышленности России в связи с ее общим таможенным тарифом 1891 г.» он писал: «Государственное невмешательство, то есть «laissez-faire», «свобода торговли» (free trade) не есть общий закон человечеству обязательный и полезный, а непременно приведет к экономической гегемонии народов, у которых промышленность успела развиться ранее признания указанного принципа, над народами, принявшими принцип невмешательства ренее, чем у них развилась своя промышленность, могущая бороться с иностранною»[29]. «Я считаю необходимым сказать, что …стою за рациональный протекционизм, что фритредерство как учение, очень шатко; что фритредерский образ действий подходит к странам, уже укрепившим свою заводско-фабричную промышленность; что протекционизм, как абсолютное учение, есть такой же рационалистический вздор, как и абсолютное фритредерство, и что протекционный способ действия совершенно уместен ныне для России, как был уместен и для Англии – в свое время, когда ей грозило остаться разоренным и бедным островом Атлантического океана»[30]. При этом Менделеев отнюдь не был консерватором, то есть не стоял на антилиберальных позициях за так называемую «самобытность» исторического развития России. Напротив, он говорил о становлении в стране экономических свобод, но в той мере, в какой это не наносило ущерб стране в ее конкурентной борьбе на мировых рынках. 
Впрочем, чересчур опасаться фритредерских тенденций в то время не приходилось: либерализм в России был довольно слаб, о чем свидетельствуют присущие ему особенности. К таковым в уже цитировавшемся исследовании «Либерализм в России» исследователь В.И. Приленский относит следующие. Во-первых, либерализм не имел прочной социальной базы в лице «третьего сословия», а развивался и поддерживался представителями дворянства. Во-вторых, в особенности в раннем русском либерализме, четко прослеживалась сильная антидемократическая тенденция. В-третьих, даже такие крупные либеральные мыслители как Чичерин и Кавелин выступали за совершенствование монархии в конституционной форме. Четвертой его особенностью было наличие в нем сильного консервативного начала: «консервативный либерализм» выступал против радикализма в социальной сфере, то есть против революций за реформы. И, наконец, пятой его особенностью ученый предлагает считать то, что в момент его зарождения Россия все еще была крепостной страной, то есть в ней не были осуществлены начала гражданских свобод, в то время как в идеологической сфере наблюдалось присутствие свобод политических. Из этих особенностей логически вытекала мысль о том, что в России лишь государство – и только оно – могло выполнить сколько-нибудь масштабную роль по либеральному преобразованию общества[31].
Обозначив некоторые черты идейно-мировоззренческого фона России начала ХХ века, попытаемся теперь взглянуть на столыпинскую реформу в контексте внутренних процессов, переживаемых аграрным сектором страны. А поскольку значимость исторического события напрямую связана с его масштабностью, начнем с результатов столыпинских преобразований.
 
2.1.3. В результате аграрной реформы, продолжавшейся восемь лет – с 1906 по 1914 год, из общины выделилось 22% домохозяев с 14% земли. Этим, похоже, был исчерпан весь индивидуалистический, рыночный потенциал, которым располагала российская деревня в тот исторический период. Очевидно, что ее искусственное стимулирование к развитию в направлении свободного рынка, если бы оно продолжалось, к новым сколько-нибудь значимым результатам не привело. В мировоззренческом плане это означало, что в экономическом сознании хозяйствующих субъектов России не было однозначного единомыслия, а имели место по крайней мере несколько типов сознаний, которые, к тому же, вели свою историю из прошлого.
Не пытаясь осуществить сколько-нибудь глубоко дифференцированную историческую реконструкцию, поскольку это составляет предмет специального исследования, с определенностью можно утверждать, что двумя такими типами сознания были те, которые зародились в 80-х годах XIX века. Именно в это время в теории и на практике жестко конкурировали две противоположные тенденции, выраженные в альтернативных программах экономического развития. Их институциональными носителями было, с одной стороны, Министерство финансов, отстаивавшее курс на ускоренную индустриализацию и развитие железнодорожного строительства как на основе свободного частного предпринимательства, так и за счет выкачиваемых из деревни средств. С принципиально иным подходом выступало Министерство внутренних дел, в ведении которого находилось земское и крестьянское управление и которое потому было близко знакомо с реальным положением дел. Именно тогдашнее МВД вместе с Министерством земледелия и государственных имуществ отстаивали линию на сбалансированное развитие экономики с вложением средств в развитие сельского хозяйства и связанные с ним отрасли - элеваторное дело, мелкую кустарную промышленность, сельскохозяйственный кредит, страховое дело, образование, и медицинское обслуживание и т.п. В известном смысле эти программы были российским выражением идеологий фритредерства и протекционизма. 
Обоим течениям приходилось считаться с реальными процессами пореформенного развития деревни, прежде всего - с ростом перенаселенности и крестьянского малоземелья при низком уровне сельскохозяйственной техники и агрикультуры, что в условиях крайнего истощения экономических ресурсов сельского населения вело к его «массовому оскудению».
К концу 80-х годов на волне оптимистических индустриалистских планов и существенного поворота в финансово-экономической политике страны в целом произошла некоторая корректировка предшествующего аграрного законодательства. Так, по Положению 1861 года каждый член сельского общества, уплативший выкуп, мог требовать выдела своего надела из общественной земли. В первые годы после реформы выделение крестьян из общины было весьма ограниченным. Однако с течением времени досрочные выкупы стали учащаться и за десятилетие с 1882 г. по 1892 г. было выкуплено земли в три раза больше, чем за предшествующие 20 лет. По мнению правительства, общину покидали наиболее крепкие хозяева, стремившиеся избавиться от общинных ограничений и, особенно, круговой поруки.
Развитие частного предпринимательства и промысловой деятельности в крестьянской среде, также разрушавшие традиционный патриархальный уклад общинной жизни, наряду с массовым и все более усиливающимся обнищанием сельского населения грозили подрывом всей финансовой машины самодержавия, сделавшего ставку на промышленный рывок. Следствием этого явились попытки правительства законсервировать общину, что нашло отражение в аграрном законодательстве конца 80-х годов.
Однако остановить поступательный ход истории было невозможно. Процесс капиталистического развития разрушал традиционную основу общинного строя - старую патриархальную семью, основанную на власти домохозяина и объединявшую несколько малых семей. В условиях неуклонного роста крестьянского населения при низком уровне агрикультуры правительство стремилось не допустить дальнейшего дробления крестьянских наделов. 8 июня 1893 года правительство приняло закон, запрещавший частичные переделы земли в общинах. Учреждался институт земских начальников, с помощью которых усиливался непосредственный надзор помещиков за крестьянами.
И, наконец, 14 декабря 1893 года вышел закон, ограничивающий право досрочного выкупа наделов и выхода из общины. На это требовалось теперь согласие двух третей членов общества. Крестьянам запрещалось также продавать и закладывать надельные земли лицам, не принадлежавшим к сельским обществам. 
Попытки части правительства улучшить бедственное положение крестьянства в условиях выбора индустриальной стратегии экономического развития успехом не увенчались. С другой стороны, противники вложения средств в сельское хозяйство и, прежде всего, С.Ю. Витте, стремились доказать, что причины хозяйственного упадка деревни кроются не в недостатке денежных средств, а исключительно в правовой неустроенности экономической жизни крестьян, в том числе - в их сословном бесправии, пережитках в землепользовании и формах хозяйствования.
В это время также слабо были слышны голоса тех, кто считал, что сельское хозяйство не должно оставаться на положении безжалостно вычерпываемого «ресурса» индустриализации, но должно быть фундаментом, основанием промышленного развития. Государство же обязано регулировать эти процессы, создавать для них правовые условия, пресекая негативные явления и стимулируя развитие передовой технологии и агрикультуры, поощряя общественную инициативу в этом направлении, способствуя работе земских учреждений, непосредственно ведающих обеспечением местных хозяйственных нужд.
Проводимая правительством политика консервации общины как механизма выкачивания из деревни средств привела к экономическому кризису 1900-1903 годов, который, к тому же, сопровождался в 1902 году очередным неурожаем и голодом, что привело к взрыву крестьянского недовольства.
Как реакцию на случившееся, в начале 1902 года царь утверждает проект Витте о создании межведомственного органа по разработке аграрной реформы – «Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности». Тем временем, почувствовав растущую конкуренцию со стороны Министерства финансов, активизирует свою работу и МВД. В июле 1902 года этим ведомством было подготовлено законоположение, выдержанное в духе поддержания «устоев» и сохранения сословной обособленности крестьянства.
Одновременно под воздействием массового крестьянского движения, когда крестьянское законодательство находилось в стадии окончательной доработки, царское правительство в экстренном порядке принимает законы, уничтожающие последние остатки крепостнических правоотношений. Указом 12 марта 1903 года отменяется круговая порука, которая существовала для обеспечения регулярного поступления выкупных платежей казенных, мирских, земских и др. сборов. Указ 11 августа 1904 года отменил телесные наказания по приговорам волостных судов (фактически же, по распоряжению командовавших ими земских начальников). Но наибольшее значение для разработки будущего курса аграрной политики имела работа Особого совещания, предвосхитившего и подготовившего направление столыпинских аграрных преобразований.
Основные вопросы совещания, как и ожидалось, были сведены Витте к «недостаткам правового устройства крестьян». Преобразование правового устройства крестьян предусматривалось на почве основных начал Положения 1861 года и сводилось к ряду пунктов: крестьянское управление, суд, гражданское и уголовное право, община, семейное владение и выход из общины. Общие же проблемы финансовой и экономической политики затрагивать воспрещалось.
По вопросу о суде Совещание выступило за устранение обособленности крестьян в правах. По вопросу об общине его члены отмечали, что свойственная общине «временность владения является непреодолимым препятствием для улучшения земельной культуры..., воспитывает самые хищнические приемы эксплуатации земли». «Существование уравнительных порядков поведет к массовой пролетаризации населения». Отмечалась желательность «перехода к подворному владению..., но без каких-либо принудительных к тому мер». Предлагалось «отказаться от искусственного поддержания общинного землепользования» и предоставить крестьянам «право свободного, независимо от согласия мира выхода из общины с выделом принадлежащих им наделов в подворное владение». По вопросу о выходе из крестьянских обществ Совещание высказалось за отмену и облегчение препятствий к выходу из сельского общества и временным отлучкам по паспортам.
Начавшиеся в 1905 году новые революционные процессы в стране привели к формированию новой, более радикальной позиции правительства по аграрной проблеме. Было принято решение форсировать законотворческий процесс с особым вниманием к земельному вопросу, который, как убедились власти, занимал крестьян гораздо больше, нежели их сословное «неполноправие». От этапа предварительной подготовки правительство перешло, наконец, к реальной реформаторской практике.
30 марта 1905 года упраздняется «Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности» и вместо него в тот же день создается «Особое совещание о мерах к укреплению крестьянского землевладения». Одновременно Министерство земледелия и государственных имуществ было преобразовано в Главное управление землеустройства и земледелия (указ 6 мая 1905 года). Другим указом – от 6 мая - учреждался Комитет по земельным делам. На него возлагалось руководство землеустройством крестьян и связанными с ними вопросами - переселенческое дело, деятельность Государственного дворянского земельного банка и Крестьянского поземельного банка. Тем самым аграрный вопрос на данном этапе целиком сводился к земельному вопросу, который становился краеугольным камнем всей будущей аграрной политики.
Подъем крестьянского движения весной и летом 1905 года окончательно убедил правительство в необходимости принятия срочных мер по облегчению положения крестьянства. Манифестом 3 ноября 1905 года и соответствующим указом отменялись выкупные платежи и расширялась деятельность Крестьянского банка по мобилизации помещичьих земель и продаже их крестьянам. Годовые оклады выкупных платежей бывших помещичьих, государственных и удельных крестьян подлежали с 1 января 1906 года сокращению наполовину, а с 1 января 1907 года взимание этих платежей должно было вовсе прекратиться.
В 1906 году революционное движение пошло на спад, а декабрьское вооруженное восстание, явившееся наивысшим революционным всплеском, было подавлено властями. К концу 1906 г. пошло на убыль и крестьянское движение.
Правительство торопилось завершить разработку программы аграрной реформы до начала работы 1 Государственной думы, чтобы «выступить перед выборными людьми во всеоружии готовой и стройной программы». Однако Государственный совет, надеясь на конструктивное сотрудничество с органом общероссийского представительства, на заседании 18 марта 1906 года не признал возможным до созыва Государственной думы приступить к общему пересмотру действующего законодательства о крестьянах.
Трехмесячный опыт работы Государственной думы продемонстрировал абсолютную неспособность правительства и депутатов к взаимному компромиссу. Разрешение земельного вопроса думское большинство видело в принудительном отчуждении помещичьих земель.
В апреле 1906 года на пост Министра внутренних дел назначается П.А.Столыпин, который еще в бытность свою саратовским губернатором прослыл решительным противником общины, выступавшим за индивидуализацию крестьянского землевладения. Под его руководством работа была завершена в кратчайшие сроки.
5 июня 1906 года Столыпин подписывает разработанный междуведомственной комиссией проект положений: о земельных обществах, владеющих надельными землями и об актах на надельные земли. Но в Государственную думу эти проекты так и не попали. 8 июля 1906 года Дума была распущена. В тот же день Столыпин назначается Председателем Совета министров с сохранением за ним поста Министра внутренних дел, что давало ему чрезвычайные полномочия в проведении аграрных преобразований, программа которых была разработана задолго до его вступления на министерский пост.
5 октября был издан указ об отмене некоторых ограничений в правах крестьян по сравнению с другими сословиями - главным образом при поступлении на государственную службу и в учебные заведения. Этим же указом отменялись ограничения на семейные разделы и выдачу паспортов (для последнего уже не требовалось согласия сельского общества). Также несколько ограничивались права земских начальников самостоятельно арестовывать и штрафовать крестьян (только через волостной суд, который по-прежнему оставался в их распоряжении).
В это же время был подготовлен и указ о выходе из общины. В сопроводительной записке к указу в Совет министров в качестве основной меры к подъему мелкого крестьянского хозяйства выдвигалось землеустройство посредством свободного выхода из общины с укреплением в частную собственность всей той земли, которая в момент выдела находилась в фактическом пользовании крестьян. Право собственности на землю выделявшихся гарантировалось институтом личной (а не семейной) собственности. Это решение и было окончательно утверждено царем 9 ноября 1906 года.
Указ 9 ноября 1906 года составил основание столыпинского аграрного законодательства. По этому указу «каждый домохозяин, владеющий надельною землей на общинном праве, может во всякое время требовать за собою в личную собственность причитающейся ему части из означенной земли». Сверх усадьбы за ними укреплялись все участки общинной земли, состоявшие в его постоянном (исключая арендное) пользовании.
В общинах, не производивших переделы в течение последних 24 лет, земли сверх общинной нормы оплачивались по первоначальной средней выкупной цене за десятину. За выделяющимися сохранялось право пользоваться в неизменной доле всеми сенокосными, лесными и другими общинными угодьями. Каждый из выделяющихся имел право «во всякое время» требовать сведения причитающихся ему земель в один участок. Для перехода всего общества от чересполосного землепользования к участковому, т.е. к хуторам и отрубам, необходимо было постановление большинством в две третьих схода.
Непосредственным развитием указа 9 ноября был указ от 15 ноября о праве залога надельных земель. Этим законом предусматривалось расширение деятельности Крестьянского банка по выдаче ссуд под земельный залог.
Все эти указы, изданные в 1906 году, до их утверждения Государственной думой, Госсоветом и царем существовали в виде временных правил и активно проводились в жизнь Столыпиным. Закон 9 ноября 1906 года после длительного этапа его обсуждения Государственной думы был несколько отредактирован. К нему были добавлены пункты об обязательном укреплении в собственность земли в тех общинах, в которых не было переделов «со времени наделения их землею» и об ограничении права скупки в одни руки шестью наделами. Поданный в таком виде в Государственный совет, этот документ без изменений был утвержден в качестве закона 14 июня 1910 года.
Некоторое изменение в ходе обсуждения претерпел закон 4 марта 1906 года о землеустройстве, ставший в новой редакции законом от 29 мая 1911 года. Согласно внесенным поправкам, для проведения землеустройства не требовалось предварительного укрепления земли в личную собственность. Акт об отводе земли в порядке землеустройства считался теперь свидетельством о личной собственности на отведенную землю. Все последующие законы лишь уточняли и дополняли данное законодательство. Были отрегулированы механизмы продажи и скупки земли.
В целях предупреждения дробления участковых хозяйств ставился вопрос о порядке наследования. После поступления сведений с мест о массовой распродаже земель беднотой, опасаясь разрастания «язвы пролетариата», правительство пошло на установление непосредственной опеки над лишившимися своей земли крестьянами: 18 мая 1911 года был издан закон «Об учреждении опек над сельскими обывателями вследствие расточительности».
Вместе с тем, правительство вело работу по преобразованию сельского управления. Однако разработанный проект «всесословного сельского округа» и поселкового управления на нашел поддержки в Госсовете. Был отклонен также законопроект о правительственных участковых комиссарах, которые должны были заменить на местах земских начальников, олицетворявших собою помещичью власть над деревней. Крестьянское управление по-прежнему оставалось в руках земских начальников, являвшихся основным инструментом в проведении земельной реформы непосредственно на местах.
Напор, с которым проводилась аграрная реформа, заданный ей темп всецело определялись волей и неиссякаемой энергией лично Столыпина. С первых дней своего пребывания на министерском посту он сумел реально возглавить реформаторский процесс, а благодаря его публичным выступлениям новое аграрное законодательство вскоре получило статус национальной программы социально-экономического развития.
Столыпин проявил себя блестящими организатором, способным в кратчайший срок овладеть всеми нитями управления громоздким бюрократическим аппаратом Российской империи, задействовать самые потаенные рычаги власти в целях осуществления намеченной программы. Благодаря его деятельности как публичного политика либеральная Россия получила государственного деятеля, достойного общественной поддержки. Конструктивные политические силы рассматривали его как последователя реформаторского курса и продолжателя дела либеральной бюрократии 60-х годов и связывали с ним надежды на возможный выход России из еще недавно, казалось, непреодолимого тотального кризиса всех сфер социально-экономической, политической и культурной жизни.
Вместе с тем, по свидетельству одного из современников, Столыпин был недостаточно гибким политиком, отдававшим приоритет силе, а не компромиссам. «Исключительно «сильные» люди, как Бисмарк, - писал один из депутатов 2-й Государственной Думы кадет В.А. Маклаков, - умели уступать, когда это было полезно, забывая о своем самолюбии. Столыпин же любил идти напролом… У него было пристрастие к тем «эффектам», которые обывателей с толку сбивают (он называл их действие «шоком»). Он не умел целей своих достигать незаметно, под хлороформом, по выражению Витте, в чем была главная сила этого гениального практика. Столыпин наносил удар тем мерам, которые хотел провести…»[32].
Для проведения реформы им была создана надежная управленческая вертикаль. Непосредственное осуществление земельных преобразований возлагалось на уездные и губернские землеустроительные комиссии, действовавшие при участии земских начальников. Создание землеустроительных комиссий началось сразу же после утверждения их законом от 4 марта 1906 года. Об энергии, с какой власти взялись за проведение аграрных преобразований, свидетельствуют следующие данные. К концу 1906 года было создано 184 уездных комиссии, а в 1909 году действовало уже 38 губернских и 411 уездных землеустроительных комиссий. Технические работы выполнялись кадрами землемеров, которых постоянно недоставало, и подготовка которых была широко развернута в ведомстве Главного управления землеустройства и земледелия. Руководство работами на местах возлагалось на губернаторов.
Сразу же после принятия указа 9 ноября Министерство внутренних дел сделало ставку на форсирование процесса земельной реформы. На места начали рассылаться многочисленные циркуляры и инструкции с рекомендациями по ускорению землеустроительных работ. Специальными распоряжениями губернаторам предлагалось создание особых совещаний «по применению указа 9 ноября». Регулярно созывались специальные съезды чиновников для обсуждения хода земельных мероприятий.
При подобной организации дела была вполне закономерна бюрократическая практика административного нажима на крестьян для ускорения выделов и увеличения их количества. С этой целью широко использовались фальсификации мнений сельских сходов, лживые обещания отдельным крестьянам предоставить лучшие земли, чтобы склонить к выделам, разверстание общинных земель, минуя решения схода и многие другие злоупотребления.
При навязываемых темпах землеустройства и отсутствии должного агрономического обеспечения процесс разверстания земель протекал неудовлетворительно. Не соблюдалась необходимая конфигурация отводимых участков. Широко были распространены случаи, когда укрепление земель происходило без всякого разбора и вызова сторон. В итоге, крестьяне часто не имели представления о границах своих земель, из-за чего возникали конфликты, длившиеся иногда годами.
 
2.1.4. Аграрная реформа проводилась в условиях резкой нехватки финансовых средств. Даже в годы наибольшего финансирования расходы на крестьянское землеустройство и агрономическую помощь составляли не более 4% бюджета. С 1907 по 1914 годы на содержание землеустроительных организаций и помощь крестьянству при землеустройстве было выделено 107 млн. рублей (цифра незначительная, если учесть, что за тот же период помещики только через банки получили свыше 1 млрд. рублей в золотом исчислении). Но в целом, динамика затрат на аграрное реформирование по годам свидетельствует о постепенном повороте финансового ведомства к осмыслению проблемы аграрной модернизации как требующей целенаправленного вложения значительных средств и невозможности продолжения прежней практики реформирования деревни «за счет деревни».
Увеличение объемов вкладываемых в сельское хозяйство средств отражало вполне определенную тенденцию увеличения общественного внимания к нуждам деревни. Аграрные мероприятия правительства, возможно против воли властей, пробудили активность наиболее передовой части общества, откликнувшегося организацией массового движения агрономов-общественников и кооперативного движения, идейными центрами которого стали Московское и Харьковское общества сельского хозяйства и Московский сельскохозяйственный институт (бывшая Петровская сельскохозяйственная академия), давшие России целую плеяду блестящих экономистов-аграрников, совершивших поистине рывок в области сельскохозяйственной мысли. Активизировалась деятельность земских организаций.
И, наконец, особое направление столыпинской аграрной реформы представляла новая переселенческая политика. Причины заинтересованности правительства в переселении крестьян на восток ясны: это прежде всего стремление ослабить земельную нужду в перенаселенных губерниях и социальную напряженность в деревне в целом.
Переселенческое движение было достаточно активным и в достолыпинский период. За предыдущее десятилетие с 1896 по 1905 год по правительственным данным насчитывалось 1 075 932 переселенца (из них 224 636 возвратились, т.е. 20,9%), что многократно превышает число переселенцев за десятилетие 1886 - 1895 гг. в 161 671 человек (данные о возвратившихся отсутствуют). При этом следует отметить, что правительство в то время всеми возможными средствами препятствовало переселенческому движению.
В период правления Столыпина правительство не только узаконило переселения крестьян, но и создало целую систему мер их материальной поддержки. Не удивительно, что число переселенцев в годы аграрной реформы многократно увеличилось, достигнув за десятилетие 1906 - 1915 гг. 3 078 882 человек (включая 546 возвратившихся, т.е. 17,8%).
Подобное резкое увеличение числа желающих переселиться связано конечно же не только с ликвидацией чинимых в прошлые годы правительством препятствий, не только с принятием правительством на себя забот по организации переселенческого дела и материальной поддержке переселенцев (последнее не могло удовлетворить реальные потребности нуждающихся), но также и с усилением вторжения государства в традиционный уклад сельской жизни и стремлением крестьян уйти от неизвестного нового.
Следует отметить и многочисленные факты неудовлетворительной постановки многих технических операций, связанных с организаций переселений (в частности механизмы оформления и получения переселенческих документов). Так что нельзя игнорировать и этой стороны дела. Но необходимо согласиться с тем, что правительственное вмешательство в переселенческое дело имело значительное положительное влияние. Например, по официальным данным, к 1914 году 72,4% переселенцев за 20-летие 1896-1914 гг. получили землю, выделенную Переселенческим управлением, т.е. избежав длительной и мучительной процедуры стихийного поиска мест для будущего поселения и т.д.
В исследованиях по данной теме подробно рассмотрен вопрос о сопротивлении крестьян столыпинским преобразованиям. Сопротивление действительно имело место и было связано как с продолжающимся выражением стихийного недовольства своим бедственным положением, так и с сопротивлением правительственному курсу на уничтожение общины и со вскрывающимся при этом административными злоупотреблениями.
Также хорошо известен и вопрос об итогах столыпинской реформы. Цифры, отражающие этот процесс, можно найти в любой энциклопедии. Однако они мало что могут прояснить. На их основании можно с равным успехом говорить и об успехе и о провале реформы (как по общему числу крестьянских переселений можно судить об успехе, а по числу неприжившихся и вынужденных возвратиться назад - о неуспехе). Нас же интересует прежде всего существо выработанной правительством стратегии реформ.
Даже при отмеченных выше административных нарушениях и недостаточности материальных средств, следует признать, что столыпинская реформа, вскрывавшая давно созревший нарыв на хозяйственном теле России, не могла не принести с собой положительных изменений. Разверстание земельных угодий и выделы крестьян даже при подобной организации способствовали пробуждению хозяйственной инициативы у наиболее энергичной части крестьян. Окончательная ликвидация сословно-правовых ограничений, установление индивидуальной системы землепользования при введении института личной собственности способствовало привлечению крестьян к более рациональным формам хозяйства (распространение элитных пород скота, массовое применение технических культур и травосеяния и т.п.) и новым формам организации производства (стремительный рост кооперирования).
С другой стороны, правительственные мероприятия усилили социальную напряженность в деревне. Политикой сверху был фактически спровоцирован резкий рост имущественной дифференциации среди крестьянского населения, в том числе - за счет искусственной мобилизации земель бедноты. Резко обозначившийся излишек сельского населения хлынул в города, увеличив там долю безработного пролетариата.
Наконец, совершенно особый вопрос: каким образом аграрная политика Столыпина сумела задействовать огромный интеллектуальный и духовный потенциал нации, привлечь на свою сторону огромное число сторонников, привести в действие огромный творческий потенциал общества и на многие годы сконцентрировать усилия самых различных общественных течений на реализации позитивного потенциала реформы. Каким образом техническая программа реорганизации сельского хозяйства приобрела статус национально-хозяйственной и национально-государственной идеи.
Представленная Столыпиным программа социальных реформ являлась продолжением того реформаторского курса, на который Россия вступила в эпоху либеральных реформ второй половины ХIХ века. Вместе с тем, в ее основание было заложено представление о государстве как единственном источнике модернизационных процессов в обществе. Следствием этого «консервативного либерализма» был централизованный, бюрократический характер проводимого правительством жесткого внутриполитического курса, опирающегося на всю мощь чиновно-административного и военно-полицейского аппарата.
В качестве основной идеи реформационного процесса Столыпин выдвинул идею «государственного блага». Именно с этой «руководящей мыслью» он, выступая перед Государственной Думой, предлагал соотносить и все создаваемое законодательство. По Столыпину, государство, благо которого прежде всего и был призван защищать институт народного представительства, должно восприниматься как незыблемое историческое наследие. Самодержавный строй, в котором «царская власть символизирует силу и цельность государства», - это «историческая основа российской государственности, ствол национального дерева». Монарх как носитель верховной государственной власти наделен высшей санкцией, дающей ему исключительное право реформаторской инициативы. Только в этом случае, считал Столыпин, можно говорить не «о разрушении исторического здания России», а о «пересоздании, переустройстве его и украшении».
Именно монарх дарует те или иные права и свободы, и в нем общество обязано видеть единственный легитимный источник законодательной и любой другой власти. «У нас, слава Богу, нет парламента!» – воскликнул однажды Столыпин на заседании Государственной думы. В другом случае он подчеркивает: «Государственной думе волею монарха не дано право выражать правительству неодобрение». В качестве народного представительства Дума обладает только законосовещательными функциями. Русское государство, конечно, «должно превратиться в правовое», но не иначе как «по воле монарха». Перед лицом его и члены правительства, и члены Думы - одинаково подданные.
В этой позиции – главный узел будущего октябрьского кризиса 1917 года. С одной стороны, - поддержка либеральных, ориентированных на рыночную экономику реформ, с другой – попытка сохранить жизнь отживающей помещичье-феодальной системе. Курс этот, как стало очевидно очень скоро, был не реалистичен. Персонально на фигуре Столыпина это проявилось в том, что его смерти желали оба экстремистских лагеря – революционеров и крупных помещиков. Помещики желали смерти Столыпина за либерализм, революционеры – за монархический консерватизм. Еще более рельефно это же противоречие знаменует фигура убийцы Столыпина – Багрова, бывшего одновременно агентом охранки и революционнером-террористом. Вернемся, однако, к воззрениям Столыпина.   
Апеллируя к национально-исторической специфике, Столыпин рассматривал будущее российской государственности в качестве альтернативы западному типу буржуазной (парламентской) демократии. К самодержавному строю, этому «стволу национального древа», «нельзя прикрепить какой-то чужой, чужестранный цветок» (парламент), «пусть растет наш родной цветок, расцветает и развернется под взаимодействием Верховной власти и дарованного ею представительного строя».
Разворачивая перед депутатами идеологию правительственного курса реформ, Столыпин призывает их подняться до уровня понимания стоящих перед обществом задач в русле обозначенной альтернативы, которая мыслилась в качестве единственного средства удержаться от разрушительного политического радикализма. Фактически он призывает членов Государственной думы встать на его точку зрения, сплотиться вокруг правительства, вступившего на путь реформ. В свою очередь, правительство было готово сотрудничать с Думой. Осознавая всю значимость идеологического фактора в консолидации общества вокруг правительственной программы реформ, Столыпин формирует свое понимание национальной идеи как государственной идеи.
Будучи человеком в достаточной степени религиозно индифферентным, он в то же время не видит будущего России на путях секуляризации общественного сознания. Религиозно-нравственную основу реформаторской деятельности он обнаруживает в русском Православии. Однако Православную Церковь Столыпин рассматривает все в том же качестве государственной церкви. В соответствии с этим статусом Православной Церкви он предлагает подходить и к проведению в жизнь начал веротерпимости. «Многовековая связь русского государства с христианской церковью, - говорит Столыпин, - обязывает его положить в основу всех законов о свободе совести начала государства христианского, в котором Православная Церковь, как господствующая, пользуется данью особого уважения и особою со стороны государства охраною». Таким образом реализовывается представление об иератическом характере власти монарха, непосредственно связанного со своим народом посредством «труда и молитвы».
Основной целью аграрной реформы Столыпин провозглашал создание в деревне класса независимых крестьян - собственников, призванных стать социальной опорой государства на местах. При этом, первоначально правительство делало ставку на крестьянство как таковое. Как известно, лозунг «единения власти и народа» прозвучал уже в манифесте 17 октября, задолго до включения Столыпина в состав правительства, и был закреплен Думским избирательным законом 11 декабря 1905 года. Закон предоставлял преимущественные права представителям крестьянского сословия при выборах в Государственную думу. «Крестьянский характер» этого закона подчеркивал и С.Ю.Витте: «Тогда было признано, что держава может положиться только на крестьянство, которое по традиции верно самодержавию».
Однако по ходу работы Думы радикальная позиция по земельному вопросу фракции трудовиков, объединявшей в основном депутатов-крестьян с их требованием конфискации помещичьих земель, вызвала разочарование верхов в политической благонадежности крестьянства. Речи трудовиков, выдержанные в самой верноподданнической фразеологии, в реальности таили для власти страшную крамолу - ту самую извечную крестьянскую мечту о ликвидации малоземелья за счет дополнительного наделения земледельцев помещичьими угодьями.
Опыт I Государственной думы показал, что ставка на крестьянство во всей его массе глубоко ошибочна. Вслед за этим, как логическое следствие изменившихся в верхах ориентаций, возникает и новая диспозиция: ставка не на всю массу крестьянства, «не на убогих и пьяных, а на богатых и крепких». Это и был лозунг, выдвинутый Столыпиным. «Великая задача наша, - заявил Столыпин новому составу Государственной думы в связи с изложением правительственной программы аграрной реформы, - создание крепкого единоличного собственника - надежного оплота государственности». Средством к этому он называл выделение крестьян из общины на хутора и отруба за счет административных землеустротельных мероприятий; продажа крестьянам земли через крестьянский поземельный банк с предоставлением ссуд, которые крестьяне должны были выплачивать в течение полувека; переселение крестьян на Юг и Восток на свободные земли.
Итогом новой аграрной политики должна была стать ситуация, когда «понемногу, естественным путем, без какого-либо принуждения раскинется по России сеть мелких и средних единоличных хозяйств. Вероятно, крупные земельные собственники несколько сократятся. Вокруг нынешних помещичьих усадеб начнут возникать многочисленные средние и мелкие культурные хозяйства, столь необходимые как надежный оплот государственности на местах».
В словах этих - перспектива будущего общественного благоденствия, единения классов под знаменем государственного служения - хозяйственная идея как государственная идея, своеобразная идеология национально-государственного развития, утверждающая становление правового сознание в обществе через посредство насаждения крестьянина-собственника, осознающего свой долг перед государством.
Воспитание гражданственности Столыпин видит через наделение крестьян собственностью. «Прежде всего надлежит создать гражданина, крестьянина-собственника, мелкого землевладельца и... - гражданственность сама воцариться на Руси. Сперва гражданин, а потом гражданственность». Связь между чувством хозяина-собственника и государственным сознанием (что, по Столыпину, тождественно правовому сознанию) видится прямой и непосредственной. Задаче установления этой непосредственной связи служат и все другие направления столыпинского реформаторского курса.
Венцом всех социально-экономических реформ Столыпина был проект преобразования всей системы государственного управления. Согласно его планам, предполагалось создание восьми новых министерств: труда, местного самоуправления, национальностей, социального обеспечения, исповеданий, исследования и эксплуатации природных богатств, здравоохранения и переселений. Для содержания их предусматривалось изыскание средств для троекратного увеличения государственного бюджета, среди которых - прямой налог, прогрессивно-подоходный налог, повышение цен на водку и другие. Немаловажное значение имел и проект реорганизации полицейского ведомства, предполагавшей значительное увеличение штата полиции.
С.Ю. Витте, весьма ревниво относившийся к новому премьеру, имел некоторые основания считать, что Столыпин присвоил свое имя реформам, которые были разработаны под его непосредственным руководством. Но имена тому или иному политическому курсу присваивают не люди, а история, та эпоха, с которой эта политика связывается в сознании современников и потомков. Именно Столыпин дал жизнь этой программе, обогатив ее идейным содержанием и наделив статусом национально-государственной программы реформ, в каковом качестве она только и могла стать реальной исторической альтернативой общественного развития.
Намеченной Столыпиным программе реформ не суждено было осуществиться в том виде, в каком ее хотел видеть сам реформатор. В этом смысле можно говорить о ее поражении. Тому было достаточно причин: препятствия, чинимые «слева» и «справа», охлаждение к нему императора, незавершенный и непоследовательный характер реформ, наконец, скорая смерть самого премьера.
Были и идеологические причины: стране не удалось выработать сколько-нибудь жизнеспособное общенациональное мировоззрение типа «консервативного либерализма». Борьба по этому вопросу развернулась в политической плоскости между представителями разных партий.
 
1.3. Консерваторы, либералы и социал-демократы. Борьба по аграрному вопросу между политическим партиями в начале ХХ в. и накануне Октябрьской революции 1917 г.
 
1.3.1. Теоретическая борьба, имевшая место между консервативной и либеральной идеологиями в сознании просвещенных слоев российского общества в ХVIII и ХIХ столетиях, в начале ХХ приняла форму политической борьбы между оформившимися политическими силами. Кроме того, как хорошо известно, на рубеже столетий в России появилась также политически оформленная коммунистическая идеологическая доктрина. И с этого момента политическая жизнь страны начала принимать все более масштабный характер, причем тенденции здесь были таковы. Консерваторы, защищавшие уходящий социально-экономический уклад, представленный в сельской экономике помещиками и частично зависимыми от них крестьянами, были исторически обречены. Либералы, не имевшие в деревне сколько-нибудь серьезной экономической и социальной опоры, но склонявшиеся к идее управляемой государством прогрессивной экономической эволюции, логикой событий постепенно устранялись с общественной арены. Что же до представителей коммунистического и социал-демократического направлений, то начав с маленьких кружков, но постепенно подстраиваясь под логику политического противостояния власти и народных низов на стороне последних, они обретали все большее влияние, все сильнее замыкали на себе революционные процессы, вырабатывали все более изощренные способы управления ими.          
Все политические силы в России начала ХХ века понимали важность и необходимость решения аграрного вопроса не только для будущего экономического развития страны, но и для своей собственной будущности. Вот почему его разработка занимала важное место в программах всех политических партий, окончательно оформившихся в годы революционных событий 1905-1907 годов. Главной составной частью в аграрном вопросе был вопрос земельный, включавший в себя сущность и принципы земельной политики, трансформацию земельных отношений, форм собственности, основные институты и мероприятия земельной реформы.
Хотя имелось большое количество различных вариантов разрешения аграрного вопроса, предлагавшихся различными политическими партиями страны - от лево-радикальных до крайне-правых, - однако ведущую роль в определении политического выбора крестьянства сыграли лишь несколько. Среди них были РСДРП (большевики и меньшевики), эсеры (социалисты-революционеры), энесы (народно-социалистическая партия), кадеты (Партия народной свободы), октябристы («Союз 17 октября»), а также представители крестьянской общественности - трудовая группа в Государственной Думе. Аграрные программы именно этих партий отличались от государственного курса преобразований.
 
1.3.2. Как известно, российская социал-демократия оформилась организационно на II съезде в июле-августе 1903 г. при выборе своих руководящих органов разделилась на две фракции — большевиков и меньшевиков, имевших, тем не менее, общую программу. Все социал-демократы разделяли марксистские представления о том, что путь крестьянства к социализму лежит через капитализм, через его дифференциацию на сельскую буржуазию и пролетариат, классовую борьбу между этими силами.
В земельном вопросе авторы программы, однако, были крайне осторожны и намечали лишь общие контуры его решения. Так, были выдвинуты требования, направленные в первую очередь на уничтожение пережитков старого земельного строя  в деревне, а именно - освобождение крестьян от различных форм кабальной зависимости от помещиков: отмена выкупных и оброчных платежей; всех законов, стесняющих крестьянина в распоряжении его землей; возвращение крестьянам денежных сумм, взятых у них в виде выкупных и оброчных платежей; возвращение им тех земель, которые были отобраны после реформы 1861 г. («отрезки»). Программа не выдвигала требования ликвидации помещичьего землевладения[33].
В ходе революции 1905 – 1907 годов крестьянство заявило о себе как о мощной политической силе. В то же время влияние социал-демократии в деревне было крайне слабым и чтобы его усилить, вначале большевики, а затем и меньшевики пересмотрели свои основные требования по аграрному вопросу. В апреле 1906 г. на IV (Объединительном) съезде РСДРП большевики стали предлагать идею безвозмездной конфискации помещичьих земель, для чего выдвинули два проекта. Первый предусматривал в случае полной победы революции национализацию - переход из частной собственности в собственность государства - всей земли, что по мнению В.И.Ленина было наиболее решительным способом разрушения феодальной системы землевладения, а также соответствовало настроению крестьян. В качестве основной была поставлена задача ликвидации не остатков старого земельного строя, а существующей системы земледелия. По второму проекту предлагалось осуществить раздел помещичьих земель между крестьянами в личную собственность.
Лозунг национализации земли был предложен с учетом ожиданий будущей социалистической революции и представлений К. Маркса о том, что частная собственность на землю не является идеальной формой для развития капиталистических отношений. Более прогрессивной, как известно, Маркс считал свободную аренду земли у крупных собственников капиталистического типа или у государства, отдавая предпочтение последней. Он также полагал, что необходимость тратить деньги на покупку земли уменьшает средства производителя, которые он мог бы вложить в сельское хозяйство.
 Программа правого крыла социал-демократии - меньшевиков Л.О.Мартова, П.Б.Аксельрода, Ф.И.Дана - имела существенные отличия от большевистской. Она была органически связана с общей политической концепцией меньшевистской партии, согласно которой наступившая революция открывает простор широкому и свободному развитию капитализма в России как длительной исторической эпохе. К тому же меньшевики были партией, мало ориентированной на крестьянство. Члены редакции «Искры», в первую очередь Г.В. Плеханов, категорически отвергали ленинскую идею национализации всех земель на демократическом этапе революции, считая, что это приведет к усилению государственно-бюрократических структур, а в случае поражения революции - к усилению самодержавия. Их программа предусматривала частичную национализацию земли и передачу ее органам местного самоуправления (муниципалитетам), которые выделили бы ее крестьянам в аренду. Надельные крестьянские земли предполагалось оставить в частной собственности.
Таким образом, основное отличие меньшевистской программы от большевистской состояло во-первых, в том, что право распределения национализированной землей переходило от центральных к местным органам власти и, во-вторых, в установлении частной собственности на землю в отношении крестьянских надельных земель, равно как и в сохранении в определенных границах помещичьих земель, не превышающих трудовой нормы. При этом сохранялись отдельные привилегированные области, где исторически сложились более крупные размеры землепользования (например, казачьи). Меньшевики также считали, что крестьянство выступит против вмешательства государства в распоряжение надельными и изъятыми у помещиков землями. Они поддерживали идею выкуп помещичьих земель, а не их безвозмездную экспроприацию.
Вместе с тем, в крестьянском революционном движении меньшевики видели как революционные, так и реакционные тенденции: наивный монархизм, стремление к уравнительному землепользованию, сохранению общины. Они были убеждены в невозможности какого бы то ни было «крестьянского социализма», упрекали большевиков в идеализации революционных потенций крестьянства, постоянно опасались «русской Вандеи» - прямого перехода части крестьян на сторону реакции[34].
IV съезд РСДРП принял меньшевистскую резолюцию по аграрному вопросу, предложенную П.П.Масловым. В то же время, поскольку в ходе революции стало ясно, что крестьянство требовало полной экспроприации помещичьего землевладения, съезд внес в программу и требования конфискации: «Для вытеснения остатков крепостного порядка, лежащего тяжелым гнетом на крестьянах, и в интересах свободного развития классовой борьбы в деревне Российская Социал-демократическая Рабочая Партия требует: ... 3. Конфискации, т.е. отобрания церковных, монастырских, удельных и кабинетных земель и передачи их, а равно и казенных земель, крупным органам местного самоуправления, или местным общинам, объединяющим городские и сельские округа (муниципализация земли), причем земли, необходимые для переселенческого фонда, а также леса и воды, имеющие общегосударственное значение, передаются во владение демократического государства... 4. Конфискации частновладельческих земель, кроме мелкого землевладения, и передачи их в распоряжение выбранных на демократических началах крупных органов местного самоуправления, причем минимальный размер подлежащих конфискации земельных участков определяется... органами местного самоуправления.
При передаче конфискованных земель во владение демократических учреждений местного самоуправления в деревне Российская Социал-демократическая Рабочая Партия, в случае неблагоприятных для этого условий, выскажется за раздел между крестьянами тех помещичьих земель, на которых фактически ведется мелкое хозяйство, или которые составляют необходимые для его окружения угодья...»[35]. При этом в программе делалась оговорка о том, что система мелкого хозяйства при существовании товарного производства не в состоянии уничтожить нищеты масс и служит интересам крестьянской буржуазии.
Несомненным достоинством этой программы были ее антибюрократические тенденции, способствовавшие децентрализации в решении земельного вопроса, ослаблению вмешательства государства в ту сферу, где особенно были важны региональные и конкретно-исторические факторы. Уязвимость же меньшевистской программы состояла в ее расплывчатости, отсутствии конкретных ответов на главный для крестьян вопрос: когда и на каких условиях получат они помещичью землю.
Наиболее популярной среди крестьян революционной партией была партия социалистов-революционеров (эсеров), лидеры - В.М.Чернов, Г.А.Гершуни, А.Р.Гоц. Ее Учредительный съезд (декабрь 1905 г. — январь 1906 г.) принял аграрную программу, при написании которой социалисты-революционеры опирались на новейшую западную литературу по крестьянскому вопросу, труды отечественных народнических экономистов-классиков, исследования молодых народников-экономистов. В программе подчеркивалась разрушительная роль капитализма в деревне, а в крестьянское движение рассматривалось как потенциально социалистическое, направленное против основ капиталистического строя, укрепившегося в развитых странах. «Наличность «обетованных земель капитализма», - замечал по этому поводу В. Чернов, - стран, где капитализм пользуется монопольным положением в мировой борьбе за хозяйственную мощь, предполагает и наличность и других стран , стран – данниц. В них общая картина экономического развития носит прямо противоположный характер». К таковым он относил и Россию[36].
Именно в деревне - и раньше всего в ней - считали эсеры, должен был зародиться социализм. Однако эсеровские представления о социализме в деревне в корне отличались от таковых у социал-демократов. Выступая против идей национализации земли с конечной целью создания «идеальных коммун», единственным результатом которых, как справедливо полагал Чернов и как это подтвердила дальнейшая история страны, будет извлечение из государства ссуды и ее проедание. Главную точку приложения государственных сил эсеры видели в крестьянском кооперативном строительстве, которое, опять-таки не по идеям социал-демократов, должно возникать не в сфере производства, а на его периферии – там, где крестьянское хозяйство вступает в отношения с внешним миром – в сферах закупки, сбыта, переработки.
Социалисты-революционеры полагали, - писал позднее В. Чернов, что «трудовое крестьянство не есть простой «пережиток» прошлого, но неизбежный «жизненный элемент» настоящего и будущего. Они с самого начала не оказали никакого кредита догме, согласно которой сельское хозяйство развивается, только с опозданием, по тому же самому шаблону, как и городская индустрия. Все эти догматические «отходныя» крестьянину и мелкому трудовому хозяйству, все эти категорические предсказания близкого пришествия и победоносного хода через арену сельского хоязйства крупнокапиталистических «зерновых фабрик» – встречали полный скептицизм. Они (эсеры. – С.Н.) и в области земледелия ждали, конечно, объединения, социализации труда и собственности – но не «сверху», а снизу, не под эгидой опекуна-капитализма, а путем хозяйственной самодеятельности самих тружеников-земледельцев. Иными словами, для них будущее земледелия рисовалось не в виде капиталистической, а в виде кооперативной эволюции»[37].
Принципиальное значение, согласно эсеровским представлениям, в укреплении крестьянского хозяйства должна была сыграть сельская община, в которой социалисты-революционеры открыли две совершенно различные, но соединяющиеся тенденции: «права на труд» и «права труда». Согласно первой, каждому члену сельского сообщества обеспечивалась возможность пользования участком земли на равных правах с остальными. Согласно второй, ему гарантировался эквивалент, соразмерный с вложенным трудом, на который не мог претендовать никто.      
В этом положении, утверждали эсеры, земля не становилась для крестьянина «чужой», не превращалась в собственность какого-то далекого безличного существа – государства. Земля не отбиралась и не становилась казенной, а сам крестьянин не становился пролетарием, пользующимся землей с разрешения государства. В рамках монопольного права общины на землю крестьянин был независим и защищен, обладал равным с другими трудовым правом пользования земельным ресурсом. Центральным пунктом программы эсеров было требование социализации земли, то есть «изъятия ее из товарного оборота и обращение из частной собственности отдельных лиц в общенародное достояние».
Как видим, эсеры противопоставляли понятия «социализация» и «национализация», хотя в обоих случаях земля изымалась из товарного обращения. Большинство высказывалось против национализации, указывая, что национализация неизбежно усилит власть государства. При этом, одни стояли, подобно меньшевикам, за передачу земли во владение и распоряжение демократических органов местного самоуправления, а другие - за упразднение права собственности на землю вообще[38]. Эсеры считали правильным по существу, а также политически перспективным «опереться в интересах социализма и борьбы против буржуазно-собственнических начал на общинные и трудовые воззрения, традиции и формы жизни русского крестьянства, в особенности на распространенное среди них убеждение, что земля «ничья» и право пользования ею дает лишь труд»[39]
Смысл «революционного социализма», декларируемого его партией, В. Чернов видел в том, что земля не становилась ни имуществом общины, ни имуществом области, но переводилась в разряд современных «государственных имуществ». «Мы делаем ее ничьей. Именно как ничья она и становится общенародным достоянием»[40].
«В основу социализации земли, - писал В. Чернов, - положен принцип: право прилагать к земле труд свободно от всякой дани; земля освобождается от пут частной собственности и доступ труда к ней – свободен; тем самым уничтожается абсолютная рента (в смысле Маркса); а существование абсолютной ренты доселе тяжкой гирей висело на всяком, кто хотел приступить к занятию сельскохозяйственной деятельностью; из производительных затрат во славу монополии собственника делался огромный непроизводительный вычет; если бы социализацией земли устранялся лишь этот вычет, и то мы бы уже имели громадный плюс для сельскохозяйственного прогресса. Но социализацией земли достигается не только это»[41].
 С этой позицией в корне не были согласны большевики, которые критиковали эсеров за игнорирование того факта, что в условиях сохранения частного хозяйства и товарного производства не могут быть ликвидированы основы буржуазных отношений. Эсеры же пытались обосновать требования социализации земли не только общинными традициями русского крестьянства, но и объективными тенденциями развития сельского хозяйства, отличными от тенденций развития промышленности. Так, согласно их представлениям, в то время как в промышленности мелкое хозяйство вытесняется крупно-капиталистическим, в сельском хозяйстве, наоборот, на крупно-капиталистическое хозяйство наступает мелкое хозяйство «трудового» типа. Эсеры считали, что крестьянские трудовые хозяйства не являются мелкобуржуазными, что они устойчивы и способны противостоять конкуренции со стороны крупных хозяйств. Эти положения были основными в их теории некапиталистической эволюции крестьянства к социализму.
 Отличительным признаком социализации земли была «расчистка пути» трудовому хозяйству. И если в городской индустрии, согласно представлениям эсеров, созидательный процесс социалистической организации шел от коллективной формы организации труда к коллективному владению средствами производства, то в области сельского хозяйства - от коллективного владения землей - к коллективной форме труда. Уничтожение частной собственности на землю с предоставлением «права каждой отдельной личности на пользование своей долей общего достояния» являлось, согласно их взглядам, необходимым условием обобществления самого производства.
Требование уравнительного пользования землей было неотделимо от требования ее социализации. И то, и другое вносило, по мнению эсеров, элемент общественности и справедливости в земледельческий труд. Эсеры считали, что всю изъятую у частных владельцев землю следовало поделить между желающими ее обрабатывать в соответствии с потребительской (минимальной) или трудовой (максимальной) нормой в зависимости от местных условий. Эсеры также признавали необходимым уничтожение в сельскохозяйственном производстве наемного труда[42].  
Согласно эсеровской программе, земля обращалась в общенародное достояние без выкупа. За пострадавшими от этого имущественного переворота оставалось лишь право на общественную поддержку на некоторое время, которое требовалось для приспособления к новым условиям личного существования.
Вопрос о вознаграждении за экспроприируемую землю вызвал большие прения на I съезде эсеров. Так, один делегат заявлял, что «филантропия вообще не может быть задачей революционной партии». В. Чернов, возражая ему, замечал, что «партия не хочет голодной смерти тех, чьи интересы будут нарушены социализацией земли», что она указывает «тот путь, по которому необходимый и справедливый аграрный переворот может быть произведен с наименьшим количеством человеческих страданий»[43].   
 Эсеры высказывались преимущественно за революционный захват земель крестьянами, признавая, что делаться это должно организованно и не отдельными деревнями, а органами революционного самоуправления, которые должны вводить уравнительное землепользование. Эсеры полагали, что реализация их программы будет способствовать расширению площади крестьянского землепользования за счет крупного землевладения.
Вместе с устранением отсталых форм эксплуатации в виде арендной платы, отработков и прочего тем самым будут созданы благоприятные условия для развития крестьянского хозяйства, подъема производительных сил в деревне. Улучшение материального благосостояния крестьянства способствовало бы росту его покупательной способности и увеличению емкости внутреннего рынка для промышленности.
Во многом стремление изъять землю из товарного оборота, осуществить равные для всех правила, устранить применение наемного труда в земледелии (при сохранении товарного производства) было утопичным. Кроме того, введение социализма в деревне эсеры предполагали осуществлять постепенно демократическим путем через принятие законов Государственной Думой или Учредительным Собранием[44].
Анализируя аграрную программу партии и ее соответствие потребностям развития тогдашней деревни спустя годы после Октября, В. Чернов отмечал: «Стихийное аграрное движение малоземельных крестьян, охватив всю основную толщу русского крестьянства, пошло всецело под аграрными лозунгами партии социализстов-революционеров, и на первых же действительно всенародных выборах в Учредительное Собрание дало ей абсолютное большинство. Это был случай, беспримерный в истории. Социалистическая партия, всенародно заявляющая о своем намерении радикально уничтожить право частной собственности на землю, при первом же применении в стране всеобщего избирательного права, крестьянскими голосами приходит к положению правящей партии! И, чтобы не уступить ей места, фактически захватившая в свои руки власть, конкурирующая с нею – большевистская – вынуждена спешно выбросить за борт свою собственную аграрную программу и громогласно объявить, что берется проводить в жизнь аграрную программу партии социалистов-революционеров! И. чтобы дополнить эту картину торжества аграрной программы партии с.-р., остается лишь прибавить, что к основным положениям той же программы социализации земли ранее большевиков публично примкнула и другая фракция бывшей единой социал-демократической партии – фракция меньшевиков»[45].
 Вместе с тем, нужно отметить, что уже на I съезде партии эсеров внутри нее возникла группа, имеющая особое мнение по целому ряду вопросов. В 1906 г. произошло отделение этой группы от партии, в результате чего возникла партия народные социалисты (энесы). Идеологом и создателем партии был А.В.Пешехонов, разделявший народнические взгляды на крестьянство, в частности, полагавший, что в нем отсутствует классовая дифференциация, оно экономически устойчиво и обладает трудовым характером.
Энесы не поддержали эсеровскую идею социализации земли, выступая за выкуп помещичьих земель. При этом они считали вопрос о выкупе практическим, а не принципиальным и потому необязательным для включения в документ программного характера. Термин «социализация» народные социалисты рекомендовали заменить термином «национализация», указывая, что и при отмене частной собственности на землю, без собственника земля оставаться не может - ее верховным собственником должно стать государство. «Партия считает необходимым добиваться национализации земли, то есть обращения ее в общенародную (государственную) собственность с тем, чтобы земли, предназначенные для сельского хозяйства, отдавались в пользование только тем, кто их будет обрабатывать своим личным трудом. Национализация земель, в том числе и частновладельческих, на которых ведется трудовое хозяйство, должна быть осуществлена в виде системы мер, которые обеспечивали бы, с одной стороны, нахождение этих земель в трудовом пользовании, и, с другой, постепенный переход их в общенародную собственность»[46].
Хотя в программе энесов на первый план выдвигались стратегические задачи, все же они определили ряд конкретных ключевых мероприятий текущего момента. К ним относилась немедленная национализация казенных, удельных, кабинетских, церковных, монастырских, частновладельческих земель. Недра и воды также должны были быть национализированы сразу. Заведование земельным фондом, за исключением земель общегосударственного значения, передавалось местным органам самоуправления.
Землю из общественного фонда граждане должны были получать по уравнительному принципу, но в чем состоял этот принцип для отдельного земледельца, в программе не указывалось. «Все граждане должны иметь равное право на пользование свободными землями, причем за местным и земледельческим населением должно быть сохранено право на наделение в первую очередь. В видах уравнения земель разной ценности должен быть установлен особый (рентный) налог на лучшие земли...»[47]. К перспективным задачам энесы относили и политику отстаивания государством и земствами поддержания и развития трудового и, в частности, кооперативного и общинного хозяйства в сфере земледелия.
Ставить конкретно вопрос о всеобщем уравнивании крестьян энесы считали преждевременным, так как опасались потерять социальную поддержку крестьян, обладавших большим количеством земли. Поэтому традиционно энесов связывали с зажиточным крестьянством, а Ленин называл их «социал-кадетами» или «крестьянскими кадетами»[48].
Критерием энесовской уравнительности и основой их аграрной программы была трудовая норма. Землю в пределах трудовой нормы предполагалось оставить в руках их прежних владельцев. Энесы допускали равное право всех граждан на свободные земли, в первую очередь для местного и земледельческого населения.
Энесы полагали, что в ходе аграрных преобразований трудовой народ не должен нести издержек - все расходы нужно отнести на общегосударственный счет, а утраченные сбережения, вложенные в земельную собственность, возместить из государственного бюджета. Вознаграждения земельным собственникам определялись минимальными, не превышающими тех сумм, которые необходимы были для приспособления к новым условиям существования.
Отвергая правительственную программу преобразований в сельском хозяйстве, партия была против революционного решения аграрных проблем снизу. Переход к социализму мыслился энесами не в виде грандиозного прыжка, а как «долгий путь с рядом этапов». Они относили себя к сторонникам «эволюционного, а не катастрофического социализма». В вопросе о том, каким путем должна осуществляться земельная реформа, энесы стояли на государственно-правовой почве: действовать должен был только закон, изданный Учредительным собранием. Анархистский захват земли крестьянами не имел, по их мнению, ничего общего со справедливостью и социализмом[49].  
Одной из наиболее влиятельных политических партий России правого спектра в начале ХХ века была партия конституционных демократов (кадетов). Ее оформление состоялось на I съезде в Москве (октябрь 1905 г.), а окончательная конституирование - на II съезде (январь 1906 г.), на котором к основному наименованию добавили «Партия народной свободы». Ее лидерами были П.Н.Милюков, В.А.Маклаков, В.Д.Набоков. Кадеты были идеологами либерального направления, идеи которого они стремились перенести на русскую почву. Так, они считали капитализм наиболее оптимальным вариантом общественного и экономического развития, выступали против социальных переворотов за эволюционный путь развития общества. Крестьянские восстания и рабочие выступления, реакция правительства и антиконституционалистский поворот дворянства подорвали их веру в возможности либеральных ценностей в условиях России и с начала 1906 года кадеты объявили себя сторонниками конституционной монархии, выступавшими за торжество закона и против аграрного радикализма.
Вообще в своем отношении к государству кадеты были наследниками Б. Чичерина и К. Кавелина в их апологетики особой конструктивно-прогрессивной роли государства в условиях России, а потому не принимали анархизм народников и максимализм социалистов. Для кадетов, как справедливо подчеркивает Т. Шанин, «опасность народной революции состояла в том, что она может разрушить достижения российской вестернизации (т.е. ее европеизации), обращая вспять тот прогресс, который был достигнут в основном с помощью мощного вмешательства российского государства, следуя образцам, установленным еще Петром I. Политические инстинкты и реакции большинства были опасными, потому что русский народ все еще оставался варварским»[50].
Аграрная программа кадетов, как и программы многих других партий, сложилась в годы первой революции. В первоначальной редакции она была принята в октябре 1905 г. Основным ее требованием было увеличение площади землепользования населения, обрабатывающего землю личным трудом. В более полном виде аграрная программа была разработана к III съезду (апрель 1906 г.). Здесь же, на съезде развернулись оживленные прения по вопросу о руководящем принципе программы в отношении земли. Высказывались мнения и в пользу национализации земли, при этом частная собственность рассматривалась как одна из «вреднейших монополий», а национализация, в свою очередь - как «тенденция будущего развития к социализму».
Однако в результате обсуждения идея национализации все же была отвергнута. Вместо нее в программу вошло положение о государственном земельном фонде, в который должны были поступить отчужденные земли для передачи их во владение или пользование нуждающемуся населению. В фонд предполагалось включить государственные, удельные, кабинетские, монастырские земли, а также принудительно отчуждаемую государством (за вознаграждение по «справедливой оценке») часть помещичьих земель. Программа кадетов предполагала, что крестьянам перейдет в пользование земля, выделяемая из фондов крестьянских общин и территориальных союзов на началах уравнительного пользования, то есть одна часть земель должна была отчуждаться в частную, а другая - в общественную собственность.
Пункт VI программы «Аграрное законодательство» гласил: «Увеличение площади землепользования населения, обрабатывающего землю личным трудом, как-то: безземельных и малоземельных крестьян, а также и других разрядов мелких хозяев - землевладельцев государственными, удельными, кабинетскими и монастырскими землями, а также путем отчуждения для той же цели за счет государства в потребных размерах частновладельческих земель с вознаграждением нынешних владельцев по справедливой (не рыночной) оценке...»[51].
Решение земельной проблемы кадеты предлагали осуществить частично за счет отчуждения помещичьих земель, но заплатив выкуп. Помещичьи хозяйства в своей основе сохранялись. Земля от них отчуждалась лишь в тех случаях, когда для дополнительного наделения крестьян не хватило бы казенных, удельных и прочих земель. При этом отчуждению подлежало не более половины каждого имения, а у мелких землевладельцев должно было оставаться не менее 100 десятин.
В то же время кадетская программа предусматривала полное отчуждение имений, основанных на применении полуфеодальных форм эксплуатации, размер которых превышал высшую норму для данной местности. Кроме того, отчуждению подлежали земли, обрабатывавшиеся крестьянским инвентарем и сдаваемые в аренду, а также пустующие земли. Сам принцип выкупа отчуждаемых земель не вызывал среди кадетов никаких сомнений. В качестве аргументов приводились соображения морального характера (несправедливость по отношению к держателям закладных листов, кредиторам по векселям и самим помещикам, вложившим в землю капитал или затратившим средства на покупку земли), экономического (потрясение всей системы кредита), а также политического свойства (стремление ослабить сопротивление землевладельцев и других собственников).
Поскольку размеры отчуждения помещичьих земель ставились в зависимость от потребности в них малоземельных и безземельных крестьян, кадеты уделяли большое внимание вопросу о нормах наделения. Принятый III съездом «Проект главных положений аграрной реформы» указывал, что для каждой местности должен быть установлен нормальный размер земельного обеспечения, в основу которого должна быть положена потребительная норма, то есть «такое количество земли, которого - по местным условиям и принимая в расчет прочные промысловые доходы, где таковые существуют - было бы достаточно для покрытия средних потребностей в продовольствии, одежде и жилище и для несения повинностей»[52].
Предполагалось наделить крестьян землей в долгосрочное пользование, на установленный срок. С крестьян, получивших землю, предполагалось взимать плату «соответственно доходности земли и сообразно с общим планом поземельного обложения». Среди аргументов в пользу установления платы за отводимые крестьянам земли приводился, в частности, тот, что плата нужна «для устранения того неблагоприятного воздействия на народную нравственность, которое способна произвести даровая раздача земель». При этом предполагалось установить плату «в наивысшем размере, доступном для платежных сил населения»[53].   
Практическая реализация реформы возлагалась на земельные комитеты, устанавливавшие, какие земли и на каких условиях должны передаваться крестьянам. В состав комитетов на паритетных началах предполагалось ввести как земледельцев, так и землевладельцев.
В отличие от других партий либерального лагеря, кадеты выступали за сравнительно более глубокую «чистку» аграрного строя от наиболее грубых и вопиющих методов полукрепостнической эксплуатации, делая ставку на «образцовые», чисто капиталистические хозяйства. Они стремились смягчить социальную напряженность в деревне, облегчить положение основной массы крестьянства, дать простор развитию производительных сил в сельском хозяйстве. Партия народной свободы была сильна тем, что в своей программе затронула наиболее болезненные для жизни российского общества вопросы: прежде всего - создания правового государства, наделения самой многочисленной группы населения - крестьян - гражданскими правами. К ним относилось и решение земельного вопроса[54].
Для других партий, представлявших  дворянско-земледельческую, торгово-промышленную и дворянско-бюрократическую социальную среду - прогрессистов и особенно октябристов - был характерен социальный и политический консерватизм.
Партия октябристов, или «Союз 17 октября» была правым флангом российского либерального лагеря. Свое название партия получила в честь Манифеста 17 октября 1905 года, когда Россия вступила на путь конституционной монархии. Оформление ее началось в феврале и закончилось к осени 1906 г. Видными деятелями и идеологами этой партии были А.И.Гучков, П.А.Гейден, М.В.Родзянко и др. Она занимала по своим политическим и социально-экономическим позициям промежуточное положение между конституционными демократами и крайне правыми. Программа октябристов принималась постепенно в течение трех съездов партии с февраля 1906 по октябрь 1909г. Большое внимание в программе «Союза 17 октября» было уделено социальным вопросам, среди которых на первом месте стоял аграрный. Октябристы осознавали тяжелое положение крестьян, которые страдали от малоземелья и безземелья и считали, что увеличение наделов для крестьян будет вполне справедливым и требует немедленного осуществления.
Программа «Союза 17 октября» включала следующие положения: уравнение крестьян в правах со всеми остальными сословиями, упорядочение мелкой земельной аренды, забота со стороны государства для поднятия производительного крестьянского хозяйства, преобразование деятельности крестьянского банка. Что касается земельного вопроса, то в программе было записано, что «для увеличения количества принадлежавшей крестьянам земли октябристы требуют передачи крестьянам государственных и удельных земель. Если бы всех этих мер оказалось недостаточно для удовлетворения земельной нужды крестьян, они допускают в случаях государственной важности отчуждение части помещичьих земель при условии справедливого их выкупа»[55]. Однако   программа не предусматривала способа передачи этих земель крестьянам. Вопрос о том, будут ли они отдаваться в собственность или во владение и как будут производиться за них платежи оставался открытым.
В отличие от кадетов, октябристы пытались решить вопрос с позиций крупных, консервативно настроенных помещиков. Как видно из программы, основной акцент делался на обеспечении крестьян землей за счет доли государства. Что касается помещичьего землевладения, то вопрос решался с наименьшими по отношению к нему издержками. Не была определена и форма владения получаемой крестьянами земли[56].
Итак, ведущие политические партии России сформулировали свои требования в земельном вопросе. Что стояло за ними? Собственные политические амбиции, стремление к власти, неизменное желание быть в оппозиции к правительству, действительное намерение решить «вечную» для России аграрную проблему?   Неискушенному человеку было весьма сложно разобраться во всем многообразии предложений и способов наделения крестьян землей. Сами крестьяне слабо ориентировались в обстановке, не могли отличить одну партию от другой. Так, Ф.И.Родичев, один из лидеров кадетов, писал в своих воспоминаниях, что даже крестьяне, выбранные в Ш  Государственную Думу, не могли разобраться, чем отличается Партия народной свободы от Партии демократических реформ, а из либералов знали имена его и И.И.Петрункевича[57]
Не был далек от истины известный ученый и государственный деятель России А.С. Ермолов, отмечавший в своем докладе в клубе общественных деятелей в Санкт-Петербурге весной 1907 г.: «За последние два-три года много наговорено, много книг написано по земельному, иначе называемому аграрному, - вопросу, много разных программ выставлено, якобы с целью облагодетельствования русского крестьянина, удовлетворения теми или иными способами, до самых крайних и насильственных включительно, его земельной нужды. К сожалению, однако, авторы многих из этих программ имели другую, скрытую цель - отуманить народное сознание, привлечь на свою сторону крестьянина разными обещаниями и посулами. Но до действительного блага народа им обыкновенно дела мало, да и не много заботит их вопрос о том, как свои обещания сдержать, как исполнить то, что в сущности неисполнимо, что сулит народу только новые бедствия, а нашей Родине - страшные потрясения, без малейшей надежды на лучшее для нее будущее»[58].
Более емко итожит позиции и поведение правых либеральных партий в ситуации аграрных реформ Т. Шанин: «Революция 1905 – 1907 гг. сформировала российское либеральное движение, но также вскрыла и его фундаментальные противоречия. Урок, полученный либералами, касался их самих: они не были революционерами. Некоторые из них знали это с самого начала. Большинство других перестало «маршировать», по словам молодого и радикального Струве, «рядом и не против социал-демократов», перейдя к абсолютному осуждению использования силы в революции и к лозунгу защиты Думы любой ценой. Но затем стали проявляться противоречия этой позиции. При давлении на правительство, которое было крайне авторитарно и крепко держало бразды правления, постепенный подход не давал результатов. Законодательная деятельность нуждалась в эффективном парламенте, но самодержавие резко ограничило полномочия Думы. Демократизация развязала народные силы, для которых уважение к закону и индивидуальные свободы мало что значили. Социальные реформы, которые были бы упорядочены и нацелены на то, чтобы никому не навредить, столкнулись со всеобщим неприятием»[59]. Либеральный путь развития для России делался все более невозможным.
 
1.3.3. На судьбу аграрного вопроса в значительной мере повлияли дебаты в Государственной Думе всех четырех созывов. Крестьяне свое слово по земельному вопросу сказали в направляемых в Думу наказах. Слово было за партиями.
Ведущую политическую роль в деятельности I и II Государственных Дум играли кадеты. В I Думе (27 апреля - 8 июля 1906 г.) они составляли самую многочисленную фракцию (179 депутатов из 450), являлись руководящим центром Думы. В составе Думы работала также трудовая группа, или трудовики, которые были избраны в основном крестьянскими голосами. Большевики бойкотировали выборы в I Думу, отвергая сотрудничество с либеральными течениями (что позже признали ошибкой).
8 мая 1906 г. кадеты представили в I Государственную Думу земельный проект «Основные положения предполагаемых изменений касательно землевладения», который вошел в историю как «проект 42-х». Основной целью решения земельного вопроса считалось увеличение площади землепользования. Проектом предлагалось увеличить эти площади для населения, обрабатывающего землю личным трудом, а именно безземельных и малоземельных крестьян в первую очередь за счет государственных, удельных, кабинетских, монастырских, церковных земель, а также «путем обязательного отчуждения для той же цели, за счет государства в потребных размерах, частновладельческих земель с вознаграждением нынешних владельцев по справедливой оценке, т.е. сообразно с нормальной для данной местности доходностью, при условии самостоятельного ведения хозяйства, не принимая во внимание арендных цен, созданных земельной нуждой».
Все отчуждаемые земли должны были поступать в государственный земельный запас, как и земли государственные, удельные, монастырские, церковные. Отчуждению из числа частновладельческих земель подлежали без всяких ограничений все земли, сдававшиеся до 1 января 1906 г. в аренду за деньги, из доли или за отработки, а также земли, обрабатывающиеся преимущественно крестьянским инвентарем, и земли пустующие. Предлагалось для каждой местности определить высший размер землевладения при условии ведения собственного хозяйства с целью отчуждения излишков земли. Отчуждению подлежала и «земля, не превышающая по площади установленного законом высшего размера на одного владельца ... и обрабатываемая его инвентарем, если местное земледельческое население не могло получить достаточного обеспечения из других земель той же местности». Проект предусматривал категории неотчуждаемых земель. Не подлежали отчуждению небольшие участки, не превышающие трудовую норму; городские выгонные земли; земли под усадьбами, садами, огородами; земли под промышленными заведениями и земли, признанные сохранить ввиду их исключительного характера и общеполезного значения. Путем государственного регулирования расширению землепользования подлежали малоземельные и безземельные земледельческие семьи, ведущие хозяйство на надельных, арендных и частновладельческих землях, безземельные сельскохозяйственные рабочие и те землевладельцы, «которые и вовсе не имеют надельной или собственной земли», а также переселенцы, не обеспеченные землей в своей местности. Для наделения таковых землей необходимо было установить нормальный размер земельного обеспечения для каждой местности «до потребительной нормы, т.е. до такого количества земли, которое ... было бы достаточно для покрытия средних потребностей». Расчет земельной нормы велся на едока.
Ключевым пунктом проекта был п. VI, который предусматривал возможность получения земли крестьянами на определенных условиях за плату: «Земли из государственного земельного запаса передаются в долгосрочное пользование на срок, установленный подлежащими учреждениями, без права переуступки. За все земли, отводимые из государственного запаса, взимается плата, размер которой определяется соответственно доходности земель и сообразно с общим планом земельного обложения». При этом земля, передаваемая из государственного фонда, не могла быть частной собственностью, а передавалась в долгосрочное пользование на определенный срок на правах владения[60]. Проблема заключалось в том, что малоземельные, безземельные крестьяне и сельскохозяйственные работники в действительности не имели возможности платить.
Кадетский проект был формой компромисса между помещиками и крестьянами. Помещики не сильно страдали от него: они получали вознаграждение за отчуждаемые земли, а также сохраняли основной земельный фонд, для обработки которого имелся помещичий инвентарь.
Представителем крестьянской общественности стала «Трудовая группа» (трудовики), образованная в Государственной Думе в апреле 1906г. В нее входили депутаты-крестьяне и интеллигенция народнического направления. Образование этой фракции было вызвано разногласиями по аграрному вопросу депутатов-крестьян с кадетами. Ее возникновению способствовала также деятельность Российского крестьянского союза и эсеров, которые были заинтересованы в консолидации крестьян в Думе, так как крестьяне имели в ней значительное представительство (в начале работы Думы их было 107). Большое влияние на разработку программы трудовиков оказали и энесы, которые сначала бойкотировали выборы в I Государственную Думу, но после создания крестьянской трудовой группы приняли в ее работе самое активное участие. Энесы направили свою деятельность и на объединение с трудовиками, но роспуск I Думы помешал этому.
Трудовики предполагали осуществлять идеалы социализма теми путями и в тех формах, которые соответствуют особенностям страны и отвечают укладу жизни народа. Трудовая партия признавала важным развитие демократических организаций для закрепления народовластия, а потому считала гибельным дробление сил на мелкие партии и фракции. Она приветствовала любые попытки демократических организаций к согласительным объединительным действиям. Деятельность самой Трудовой партии была примером таких действий.
Суть аграрной программы трудовиков сводилось к ликвидации помещичьего землевладения, национализации земель и передаче их в пользование крестьянам. Их аграрная программа имела ряд общих черт с программами народнических партий (в частности, в ней провозглашались идеи «равенства», «уравнительности», «ограничение свободы распоряжения землей» и др.)[61].
В I Государственную Думу 23 мая 1906 г. трудовики внесли «Проект земельной реформы 104-х членов Государственной Думы», или «Проект основных положений». В нем предлагалось «установить такие порядки, при которых вся земля с ее недрами и водами принадлежала бы всему народу, причем нужная земля для сельского хозяйства могла отдаваться в пользование только тем, кто будет ее обрабатывать своим трудом». Таким образом, красной нитью через проект 104-х проходила идея национализации всей земли за исключением надельных и частнособственнических земель, которые не превышали трудовой нормы. С целью осуществления реформы в проекте предлагалось образовать общенародный земельный фонд, в который включались казенные, удельные, кабинетские, монастырские, церковные земли, а также принудительно отчуждаемые помещичьи и другие частновладельческие земли (при условии, если размеры отдельных владений превышали установленную для данной местности трудовую норму). Таким образом, согласно проекту 104-х, предполагалось принудительное отчуждение земель, но вознаграждение за отчуждаемые земли предусматривалось за счет государства. Общенародной собственностью становились земные недра и воды. Отменялись продажные, залоговые и дарственные сделки на землю, то есть рыночные принципы регулирования земельных отношений.
 Из общенародного фонда выделялись земли для государственных и общественных нужд, которые поступали в распоряжение общественных и государственных учреждений. Остальная земля передавалась для ведения сельского хозяйства в пользование всем желающим обрабатывать ее своим трудом, в первую очередь местному земледельческому населению. Наделение землей предполагалось произвести в пределах трудовой нормы, избыток сверх трудовой нормы передавался в общественный фонд в качестве запаса для наделения переселенцев или в случае прироста местного населения. Трудовая норма могла быть пересмотрена, а излишки после ее пересмотра также могли подлежать отчуждению с дальнейшей передачей в общенародный фонд.
В случае прекращения ведения хозяйства, земля, полученная из народного фонда, подлежала возврату в него. В случае недостатка земли по продовольственной норме для всего местного населения, отдельные крестьяне получали право на переселение за счет государства. Испытывающим недостаток в средствах для обработки земли должна была оказываться помощь за счет государства в форме ссуд и пособий.
 Не допускалась переуступка общенародной земли частным путем. Земли, поступившие в надел из общенародного фонда, облагались особым земельным налогом. В проекте не определялись размеры трудовой и продовольственной норм, категории крестьян, подлежащих переселению. Для решения этих и других конкретных вопросов требовалось, по замыслу 104-х, принятие «особых законов».
Заведование общенародным земельным фондом возлагалось на демократически избранные местные органы самоуправления, они же руководили осуществлением земельной реформы, что было общим с программами меньшевиков и эсеров. Предполагалось обсуждение народом на местах условий и хода аграрной реформы[62].
Таким образом, проект 104-х в состав механизма осуществления земельной реформы включал конфискацию, национализацию и уравнительное распределении земли. Проект был демократичен, но противоречив, поскольку при изъятии земли из рыночного оборота сохранялись рыночные отношения в других отраслях хозяйства страны.
Аграрные прения в I Думе обнаружили глубокие расхождения между кадетами и трудовиками. В конце мая трудовая группа внесла предложение о немедленном избрании комиссии для выработки закона о местных комитетах для проведения земельной реформы, что не устраивало кадетов.
Ряд крестьянских депутатов, находившихся под влиянием эсеров, внес 6 июня 1906 г. в Думу проект 33-х депутатов. Проект предусматривал немедленное и полное уничтожение частной собственности на землю и объявление ее вместе с недрами и водами общей собственностью всего населения России. Все российские граждане объявлялись равными в правах на пользование землей для занятия сельским хозяйством. Тем самым, он был более радикальным, чем у трудовиков, более последовательно отстаивался принцип передачи земли во всенародное пользование: »Каждый имеет право получить в пользование столько земли, чтобы за уплатой поземельного налога осталось достаточно для здоровой жизни его и его семьи (потребительная норма надела). Никто не имеет права иметь в пользовании земли больше, чем он может обработать вместе со своей семьей без наемных рабочих (трудовая норма надела)». Сохранялся уравнительный принцип трудового землевладения и землепользования. Аренда земли, наемный труд запрещались. Конфискованная земля могла быть передана в пользование общины или в распоряжение демократическим местным органам (муниципализация земли) для ее распределения. Идея передачи земли в местные органы власти объединяла эсеров с меньшевиками. В то же время эсеры были против предложений кадетов и трудовиков передать землю в государственное распоряжение. Проект 33-х был согласен с принципом отчуждения земель[63].
Проект 33-х в I Государственной Думе даже не рассматривался, он был отклонен кадетами без обсуждения на том основании, что выходил «из пределов реальной земельной политики» и предлагал «глубокий социальный переворот».
Крестьяне на местах находились в ожидании, они направляли в Думу письма и телеграммы, требовали замены Думы Учредительным собранием. В Думе 6 июня была создана комиссия с целью «принудительного отчуждения частновладельческих земель», а 20 июня правительство опубликовало заявление, в котором высказалось решительно против постановлений Думы. В Думе возникло мнение о необходимости обратиться к народу, однако под влиянием кадетов Дума пошла на уступки правительству и призвала народ к успокоению.
И все же I  Дума была распущена. После роспуска I Государственной Думы трудовики приняли «Манифест ко всему российскому крестьянству», в котором призывали к вооруженному восстанию, созыву Учредительного Собрания и установлению народовластия[64].
Во II Думе (20 февраля - 2 июня 1907 г.) позиции кадетов были ослаблены (98 депутатов из 518), левые партии имели 222 мандата (из них народнические - 157), усилилось правое крыло. Для участия во II Государственной Думе трудовики решили объединиться с депутатами Крестьянского союза. Объединение произошло 17 марта 1907 г. Ими была представлена общая программа, в основу которой лег проект 104-х, подготовленный в I Думе.
«Проект основных положений земельной реформы» был представлен в Думу 6 марта 1907г. В нем сохранялось основное содержание предыдущего, хотя и в более концентрированном виде. В Думе второго созыва трудовики настаивали на ликвидации малоземелья крестьянства центральных губерний, требовали обеспечения крестьянских хозяйств землей в пределах 8 - 10 десятин, то есть предлагали решить аграрный вопрос посредством дополнительного наделения крестьян землей. В земельной комиссии трудовики настаивали на возможности принудительного отчуждения частновладельческих земель, на создании общенародного земельного фонда, на уравнительной трудовой норме распределения земли[65].
Крестьянские депутаты находились в оппозиции государственной власти, поскольку отвергали рыночные отношения в аграрной сфере, а предлагали полунатуральную форму сельскохозяйственного производства, что не соответствовало государственным интересам. За это П.А.Столыпин критиковал трудовиков, заявляя что нельзя ленивого равнять к трудолюбивому.
В работе II Думы приняли активное участие энесы. 26 марта 1907 г. председатель энесовской фракции В.В.Волк-Карачевский заявил, что «... энесы являются убежденными сторонниками национализации земли и будут отстаивать ее в Государственной Думе и среди народа». Энесы подвергли критике правительственный проект, разрушавший общину, а также кадетское решение аграрного вопроса, считая, что между ними нет разницы. Они причисляли себя к сторонникам проекта трудовиков, но считали, что окончательное решение этого вопроса будет осуществляться в течение длительного времени, поэтому 10 апреля 1907 г. внесли в Думу проект 32-х под названием «Основные положения проекта временного закона по земельным делам».
Проект энесов был направлен против столыпинской аграрной реформы и предусматривал отмену тех мер, которые принимались правительством по земельному вопросу. В этом проекте энесы требовали «... изменить, приостановить и вовсе отменить законы, действие которых может осложнить и затруднить планомерное решение земельного вопроса народным представительством». Далее они требовали прекратить скупку частновладельческих земель Крестьянским банком и приостановить продажу уже приобретенных им имений, «обусловить все другие сделки по купле-продаже, залогу и дарению земель согласием упоминаемых ниже земельных комитетов».
Энесовский проект временного закона о земле включал в себя и требование об образовании местных земельных комитетов на демократической основе путем всеобщих, равных и тайных выборов. Эти комитеты должны были взять на себя дело подготовки и проведения земельной реформы, а также заведование земельными делами в течение переходного периода и регулирование отношений между помещиками и крестьянами. В проекте отмечалось, что «...на местные земельные комитеты должны быть возложены собирание и разработка необходимых для земельной реформы сведений, составление соображений и представление заключений по вопросам, касающимся земельной реформы, в [их] заведование должны быть переданы подлежащие обработке казенные, удельные и приобретенные крестьянским банком земли». Земельным комитетам должно было быть передано право регулировать земельные отношения в вопросе земельной аренды и принимать другие меры «в целях упорядочения сельскохозяйственных и земельных отношений». Была надежда, что с помощью таких комитетов расширится возможность мирного решения земельного вопроса. Принципиальные основы этого решения должно было определить Учредительное собрание, а до его созыва должно было организовать народное обсуждение[66].
19 марта социал-демократическая фракция представила во II Государственную Думу «Проект основных положений аграрной реформы», в котором предлагалось «уничтожение всяких стеснений крестьян в распоряжении их земельной собственностью», сохранение мелкой крестьянской собственности и других форм землевладения (городские земли, усадебные места горожан и сельчан). Второй пункт проекта гласил: «Отчуждение без выкупа церковных, монастырских, удельных и кабинетских земель и передача их, а равно и казенных земель крупным органам местного самоуправления. Так как значительная часть удельных, кабинетских и государственных земель еще не заселена и может составить земельный фонд для переселенцев, то не занятые местным населением земли, а также леса и воды, имеющие общегосударственное значение, должны быть оставлены во владении демократического государства».
Этот проект тесно перекликался с измененной в 1906 г. программой, основанной на резолюции меньшевиков. В третьем пункте проекта говорилось: «На таком же начале, то есть без выкупа, должны быть отчуждены частновладельческие земли (кроме мелкого землевладения и надельных земель) и переданы демократическому местному самоуправлению. При этом депутаты от всего населения, избранные в органы местного самоуправления ... должны решить и вопрос о том, выше каких размеров земельные участки в каждой области должны подлежать конфискации». Право и условия пользования землями, перешедшими в общественное распоряжение, передавались в органы местного самоуправления[67]. Эти предложения были весьма радикальными, направленными на уничтожение помещичьего землевладения, создание государственной и общественной земельной собственности, а также мелкой собственности крестьян.
Меньшевики, или «мягкие» марксисты, отвергали идею   национализации всех земель. Правда, в I Государственной Думе меньшевики не нашли общего языка ни с кадетами, ни с трудовиками, а во II Государственной Думе И.Церетели как представитель меньшевиков критиковал аграрную политику правительства и поддерживал земельные требования крестьян[68].
Более успешны были действия эсеров. Во II Думе под «Проектом основных положений земельного закона» им удалось собрать 104 подписи. В сравнении с первым его суть. По-прежнему собственность на землю отменялась, а земля становилась общенародным достоянием под распорядительством избранного собрания Народных Представителей и органов местного самоуправления. В области землепользования сохранялись уравнительные принципы трудовой и потребительной нормы. Эсеры считали, что политическая демократия и социализация земли должны были создать предпосылки для мирного, эволюционного перехода России к социализму[69].
30 апреля 1907 г. кадеты внесли от имени 38 членов «Проект главных оснований закона о земельном обеспечении земледельческого населения». Из проекта был исключен пункт о создании постоянного государственного земельного фонда, был расширен перечень помещичьих земель, переведенных в разряд «не подлежащих отчуждению». Теперь отчуждению не подлежали «надельные и другие соответствующие им земли, служащие ныне для обеспечения трудового земледельческого населения», где ограничения нормой не предусматривались. Отменялось право отчуждать землю у частных владельцев сверх установленной нормы в случае недостатка земли для обеспечения трудового крестьянства по нормам, а предполагалось лишь уменьшить размер упомянутой нормы для крестьян. По проекту 38-ми предлагалось половину издержек при отчуждении переложить на плечи крестьянства. Проект предполагал принудительное отчуждение частновладельческих земель за счет государства с вознаграждением бывших владельцев по справедливой оценке и с возмещением известной части — примерно половины — предстоящих государству расходов по уплате процентов на затраченный капитал путем установления особой платы с отведенных трудовому населению земель»[70]. Однако проект не стал основой решения земельного вопроса.
Дебаты по аграрному вопросу в I и II Государственной Думах оказали большое воздействие на разработку нового земельного законодательства. Не оправдались надежды правящих кругов на крестьянских депутатов как на опору самодержавия, рассеялись иллюзии и у либеральной буржуазии, которая рассчитывала перетащить их в лагерь оппозиции. Трудовая группа в Думе оказалась левее кадетов.    
Во II Государственной Думе фракции правых полностью поддерживали правительство, другие фракции были разобщены, к тому же у думских фракций не было механизма воплощения аграрных программ. Эсеры, как и другие оппозиционеры, не поняли и не приняли столыпинскую реформу. 26 мая 1907 г. было принято решение прекратить прения по аграрному вопросу и 3 июня 1907 г. II Государственная Дума была распущена[71].
Партийно-политический состав Думы мог обеспечить как эволюционный (относительно мирный, компромиссный), так и революционный путь развития страны. Казалось бы, выборы в Госдуму первого и второго созывов, происходившие на фоне подъема массового крестьянского движения, позволят России пойти мирным, эволюционным путем. Но правительство решило иначе. Резкое столкновение различных социальных и политических направлений и течений по аграрно-крестьянскому вопросу в I и  II Государственных Думах во многом способствовало их досрочному роспуску. Разогнав в 1906 и 1907 годах левокадетское депутатское большинство I и II Государственных Дум, исполнительная власть в обход законодательной 9 ноября 1906 г. указным порядком начала реформирование деревни в интересах существующего социально-политического режима, а 3 июня 1907 г. совершила, по сути, государственный переворот, проведя в жизнь, опять же внепарламентским путем, новый избирательный закон, откровенно выхолащивающий представительность власти Думы.
В III Государственной Думе (1 ноября 1907 г. - 9 июня 1912 г.) направление аграрных прений шло преимущественно в русле обсуждения столыпинского законодательства. Продолжалось оно два года, в течение которых слово получили около 500 ораторов, но Столыпина поддержали лишь правые и октябристы. Кадеты понимали, что с провалом предлагаемой официальной линии ввиду нерешенного земельного вопроса может вспыхнуть революция и потому призывали с осторожностью заняться принудительным отчуждением земель - в IV Государственной Думе (15 ноября 1912 г. - 6(19) октября 1917 г.) фракция кадетов внесла законопроект о реформе земельной аренды, предусматривающий смягчение социальных конфликтов в деревне[72].
В ходе работы III Государственной Думы октябрист Шидловский С.И. предложил ввести личную крестьянскую собственность на землю как некую определенность в вопросе собственности крестьян на землю в случае передачи земель. На первый план этой фракцией выдвигались хозяйственно-правовые аспекты: ликвидация административной опеки общины, осуществление ряда мер для улучшения экономического положения, например, развитие сельскохозяйственного кредита, широкое внедрение агрономических знаний, распространение кустарных промыслов. Правда, в работе Думы Ш созыва октябристы настаивали на укреплении частной собственности на землю, в том числе и на крестьянскую. Их фракция, с А.И.Гучковым во главе, одобрила Указ от 9 ноября 1906 г.
В результате думской работы появились некоторые дополнения в программе октябристов в области земельного вопроса: пустующие казенные, удельные, кабинетские и государственные земли должны были быть переданы крестьянам через особые земельные комитеты, а также предусматривалась покупка крестьянами земель у частных владельцев при посредстве Крестьянского банка. В крайних случаях предусматривалось и «принудительное отчуждение «части» частновладельческих земель с обязательным вознаграждением владельцев. Выкупить землю «надо по справедливой оценке и без ущерба для помещичьего хозяйства. Даром же отбирать землю нельзя, это несправедливо, да и к добру не приведет»[73]. В ходе работы IV Государственной Думы в партии «Союз 17 октября» произошел раскол и к 1915 году партия прекратила свое существование.
В III и IV Государственные Думы энесы избирались под флагом трудовиков. Они критиковали столыпинский указ, отстаивали общинное землепользование как основу для перспективы национализации земли. На аграрном совещании в апреле 1908 г. в Москве энесы предлагали «лишать укрепляющих землю в личную собственность всех выгод общинного землепользования. Для предупреждения возникновения и развития движения по укреплению земли в личную собственность указывалась и такая мера как составление приговоров или сбор подписей для того, чтобы никто без согласия мира не мог воспользоваться указом от 9 ноября 1906 г. Если перечисленные меры оказались бы неэффективными, община должна была бы отстаивать свое право на ту землю, владелец которой пожелал выделиться из общины путем покупки этой земли»[74].
В III Государственной Думе трудовики проголосовали против бюджета столыпинской аграрной реформы и подвергли острой критике аграрную политику правительства. При обсуждении аграрного закона трудовики внесли поправки, защищающие права общины на землю и разрешение выхода из общины и выделение земель в частную собственность только с ее согласия.
В начале 1908 г. крестьянские депутаты внесли совместный проект, под которым подписались и трудовики (аграрный проект 47-ми). Он носил название «Проект главных оснований наделения безземельных и малоземельных крестьян землею». В нем подчеркивалось, что «земельное законодательство должно стремиться к тому, чтобы всякий, желающий заниматься земледелием, имел землю в количестве, необходимом для удовлетворения потребительских нужд его семьи». Для этой цели должен быть образован государственный земельный фонд, куда должны входить все земли, перечень которых имел место в проектах трудовиков. По справедливой оценке, в случае недостатка земель для обеспечения безземельных или малоземельных, в земельный фонд передаются и частновладельческие земли. Продаваемые земли должно приобретать государство «для передачи на льготных условиях безземельным. Запрещалась продажа земли частным лицам. Выдвигалось требование ликвидации долгов земель, передаваемых в государственный фонд, либо они переводились на государственное казначейство. Наделение землей должно было производиться до известной нормы...».
Трудовики считали возможным ослабить финансовое бремя государства в проведении земельной реформы. Для возмещения части предстоящих государству расходов при проведении земельной реформы предполагалось ввести прогрессивный налог с земли. Вводилась система долгосрочных ссуд для тех, кто не мог сразу заплатить за землю. (В прежних проектах основные финансовые расходы по этим вопросам лежали на государстве. Здесь же были определены конкретные задачи местных земельных учреждений по проведению реформы, связанные с исчислением земли и нуждающихся в ней). Руководить всей земельной реформой должно Главное Управление Земледелия и Землеустройства[75]. Этот проект имел организационный план воплощения замыслов в жизнь.
В IV Государственной Думе трудовики получили лишь 10 мест. Речь в Думе шла только о смягчении аренды, об укреплении собственности, о переселенческой политике и «частной предприимчивости к разработке впусте лежащих казенных земель»[76].
Цель парламентской борьбы трудовиков за землю как нельзя лучше определил представитель этой фракции - депутат от Саратовской губернии, крестьянин, сельский учитель, дважды сидевший в тюрьме - С.В.Аникин на заседании Государственной Думы 13 мая 1906 г.: «Мы хотим, чтобы хозяином земли ... и распределителем ее был народ»[77].
 
1.3.4. После победы Февральской революции 1917 года русское общество стало жить ожиданием аграрных преобразований. Необходимость и неизбежность коренного пересмотра аграрных отношений и их сердцевины - земельных - в России была очевидной для всех. Но новый аграрный строй, идущий на смену старому, из окон Зимнего дворца виделся иначе, чем представляли его в многочисленных Нееловках и Неурожайках. Различно рисовался он и в программах политических партий.
После Февраля партии вновь вернулись к своим программам, в том числе уточняя и их аграрные разделы. Так, после Февраля 1917 г. партия кадетов превратилась в правительственную партию и уже в марте на VII съезде прозвучала мысль, что в тех условиях аграрный вопрос стал политическим вопросом и что «скорейшее его разрешение необходимо для предотвращения серьезных осложнений в деревне». Некоторые доказывали необходимость признания национализации земли, чтобы не отстать от «крайних левых партий», «эксплуатирующих» крестьянскую жажду земли. Однако в 1917 г. против национализации высказались многие видные представители партии. Национализация сравнивалась с крепостным правом, а частная собственность рассматривалась как величайший культурный двигатель.
На VIII съезде партии кадетов прозвучали предложения коренного пересмотра аграрной программы в связи с сильно изменившимися условиями - ускорившейся ликвидацией помещичьего землевладения, столыпинской реформой, войной, обострившейся проблемой максимального увеличения производительности всего народного хозяйства. Предлагалось ограничить принудительное отчуждение лишь землями пустующими и сдаваемыми в аренду (или даже вовсе отказаться от такового), а все остальные земли, на которых хозяйство ведется владельцами, сохранить ее в их руках, установив при этом прогрессивный земельный налог. Налог заставит или увеличить интенсивность хозяйства, или уменьшить размер землевладения, продать лишнюю землю. Так, высказывалась мысль, что вместо старой формулы римского права «земля - собственнику» и ходячей формулы «земля - трудящимся», должна быть провозглашена новая, более широкая и всеобъемлющая, к которой подходит и труд землевладельца, и труд всякого, кто ведет свое хозяйство «земля - хозяину»[78].
В итоге съезд принял своего рода «среднее решение»: в докладе ЦК по аграрному вопросу было заявлено, что все три принципа, выдвигавшиеся левыми партиями - национализация, муниципализация и социализация - приемлемы, но ни один не может быть проведен последовательно по отношению ко всем землям. Необходимо воспринять из этих принципов те основные положения, которые отвечают требованиям экономического развития России и могут быть проведены в жизнь без особых потрясений. Леса, воды и недра должны быть национализированы; земли сельскохозяйственного значения - переданы трудовому земледельческому населению, причем формы землепользования население должно устанавливать само, без вмешательства государства.
Новая редакция аграрной программы кадетов, принятая VIII съездом, устанавливала, что «земли сельскохозяйственного пользования должны принадлежать трудовому земледельческому населению», причем населению должна быть предоставлена широкая возможность «сохранять, устанавливать и развивать те формы землевладения, какие являются для него предпочтительными». Леса, за исключением лесов сельскохозяйственного значения и находящихся во владении трудового населения и общественных учреждений, должны принадлежать государству. Права на недра земли были отделены от прав на ее поверхность.
Программа требовала принятия мер к устранению возможности приобретать землю сверх трудовой нормы, а также «обращать земли сельскохозяйственного пользования (хотя бы и в пределах трудовой нормы) в источник постоянного рентного дохода», то есть запрещения сдачи земли в аренду. Программа выступала против насильственного разрушения общины, настаивала на регулировании права выхода из общины в интересах как выделяющихся, так и остающихся. Провозглашалась необходимость широкой постановки работ по землеустройству и переселению, системы мер к подъему производительности трудового земледелия (мелиорация, кредит, агрономические мероприятия, сельскохозяйственное образование, кооперация)[79].
Наряду с программой, кадетский съезд принял «Главные основания земельной реформы», согласно которым принудительному отчуждению подлежали все частновладельческие земли, превышающие трудовую норму, за исключением лишь земель под фабриками и заводами, усадеб, садов, огородов, виноградников и пр. В то же время в местностях, где не было недостатка земли, могло быть оставлено земли больше, но не свыше установленной для этого нормы; в определенных случаях «соответствующие учреждения» могли признать необходимым сохранить владение в прежнем размере. Была подтверждена необходимость выкупа отчуждаемых земель государством по нормальной доходности. Отчуждаемые земли поступали в государственный земельный запас, из которого предполагалось наделить безземельных и малоземельных «на началах постоянного (бессрочного) пользования»[80].
 Среди кадетов в 1917 г. было немало сторонников передачи земли крестьянам в собственность, однако желание придать своей программе некоторый «социалистический» вид взяло верх и съезд сохранил в программе и «государственный земельный запас», и наделение землей в пользование. Съезд решил также, что земли, отводимые в пользование, должны быть обложены особым налогом для уплаты части процентов по выкупным свидетельствам (другая часть процентов и погашение уплачивалась за счет казны).
Таким образом, кадетскую программу в части решения земельного вопроса отличало следующее: признание безусловности выкупа; решительное отрицание уравнительного землепользования как общего принципа; отсутствие всяких посягательств на собственную крестьянскую землю; возможность повышения в отдельных случаях предельных размеров землевладения сверх трудовой нормы. осуществление аграрной реформы откладывалось до Учредительного собрания. До него отношения между помещиками и крестьянами регулировались лишь отдельными временными мероприятиями. Совершенно недопустимыми считались любые самочинные действия масс и созданных ими организаций.
Наиболее последовательные конституционные демократы считали, что в основе аграрной реформы должен лежать принцип развития производительных сил в интересах экономического развития России как великого народнохозяйственного целого, в то время как программы всех передовых партий, включая саму кадетскую, построены «под углом зрения желаний и настроений крестьянской массы»[81].
 Под влиянием революционных событий и другие партии пошли на уточнение своих аграрных программ. В знаменитых «Апрельских тезисах» В.И. Ленин сформулировал основные требования большевиков по аграрному вопросу: «Перенесение центра тяжести на Советы батрацких депутатов. Конфискация всех помещичьих земель. Национализация всех земель в стране, распоряжение землею местными Советами батрацких и крестьянских депутатов. ... Создание из каждого крупного имения... образцового хозяйства под контролем батрацких депутатов и на общественный счет»[82].
В 1917 г. меньшевики в общем придерживались своей прежней аграрной программы, в основе которой лежала идея муниципализации земли. Были подтверждены основные аргументы в ее пользу. По вопросу о распределении права распоряжения экспроприированными землями между государством и органами местного самоуправления на съезде меньшевиков в августе 1917 г. высказывались различные мнения. Съезд вынужден были признать, что отобранные земли должны числиться государственной собственностью, важно только, чтобы они находились в распоряжении местного населения. Однако отчуждение должно было коснуться только крупного и среднего землевладения. Против национализации крестьянских надельных и купчих земель меньшевики выступали столь же решительно, как и раньше.
Вместе с тем, они предлагали ограничить свободу мобилизации земли запрещением концентрации земли в одних руках свыше известной нормы, предоставлением права преимущественной покупки государству или муниципалитетам или даже полным запрещением отчуждения земли в частные руки. Меньшевики исходили из положения о преимуществе крупного хозяйства над мелким. Они настаивали на сохранении крупных хозяйств, необходимости предохранения их от раздробления, считая, что это раздробление приведет к падению сельскохозяйственного производства.
В условиях 1917 г. меньшевики считали весьма актуальным обсуждение проблемы выкупа. В конечном счете съезд не согласился с предложением вознаграждения помещиков, хотя бы и частичного. Он признал, что «отчуждение частновладельческих земель должно произойти без выкупа, но долговые обязательства за конфискованные земли переводятся на государство; покрытие всех долговых обязательств... должно быть произведено путем специального прогрессивно-подоходного обложения   с   возможно более крупным минимумом»[83].
Осуществление аграрной реформы, по мнению меньшевиков, должно было быть предоставлено Учредительному собранию. Всякие попытки (хотя бы и организованного) самочинного захвата крестьянами помещичьих земель, инвентаря и прочего имущества осуждались. Что касается земельных комитетов, то на них возлагались преимущественно обязанности регулирования отношений между помещиками и крестьянами по поводу земли. Только в самый разгар осеннего кризиса, когда крестьянская революция широко развернулась и достигла особой остроты, меньшевики вынуждены были констатировать: «Не уговоры и не репрессии вернут деревне порядок, а решительная экономическая политика и передача в руки земельных комитетов помещичьей земли. Только эти меры покажут крестьянству, что революция искренне заботится о его интересах»[84].
В 1917 г. в центре аграрной программы эсеров по-прежнему была социализация земли, трактуемая как изъятие земли из товарного оборота и переход ее без выкупа в общенародное достояние на началах уравнительного распределения по потребительной норме. Сохранялось и прежнее обоснование социализации, исходившее из принципиально признаваемого права на землю, общинно-трудовых воззрений крестьянства и представления об экономических преимуществах мелкого трудового хозяйства над крупным капиталистическим. Социализация по-прежнему рассматривалась как «мостик от современного буржуазного общества к обществу социалистическому». В этих основных пунктах сходились все эсеры - и правые, и левые, и группа центра.
Уже законопроект, внесенный эсерами во II Государственную Думу, допускал некоторые отступления от принятой ими трудовой нормы землепользования, предполагая оставлять земли «инородцев» и казаков временно в их распоряжении, хотя бы они и превосходили трудовую норму; допускалось также возможность временного оставления лесов, недр и вод в пользовании их прежних владельцев и арендаторов. Осенью 1917 г. правый эсер С. Маслов на посту министра земледелия предлагал распространить это исключение на все вообще надельные земли, а также на все «хозяйства высоко-культурного типа и так называемые образцовые хозяйства». Владельцам и арендаторам, у которых изымалась земля, предлагалось оставлять землю в размере двойной трудовой нормы. По тому же проекту С. Маслова все отчужденные земли предстояло выкупить за счет казны.
Войдя в коалиционное Временное правительство, эсеры вынуждены были отступить от многих прежних позиций по вопросам текущей аграрной политики. И если в эпоху первой русской революции эсеры высказывались за организованный захват крестьянами помещичьих земель, то в 1917 г. всякие захваты безусловно отвергались. По этому поводу определенно высказался III съезд партии, состоявшийся в мае-июне 1917 г., но окончательно решить земельный вопрос надлежало Учредительному собранию[85].
В июне 1917 г. энесы объединились с трудовиками и образовали Трудовую народно-социалистическую партию. В программе указывалось, что национализации подлежит вся земля, включая и крестьянскую. Говорилось о том, что национализация земли осуществляется немедленно путем перехода к государству права распоряжения всеми землями, недрами и водами. За бывшими владельцами надельной и частной земли в пределах трудовой нормы предусматривалось оставить лишь право пользования этими землями[86]. Нормы землепользования предполагалось установить по экономическим районам в соответствии с трудовой нормой. Предлагались также меры, содействующие развитию сельскохозяйственной кооперации «как школы, воспитывающей навыки, необходимые для ведения коллективного хозяйства», которое признавалось энесами наиболее совершенной формой землепользования[87].
 
1.3.5. Как известно, в марте - апреле 1917 г. руководство аграрной политикой страны осуществляли кадеты: министром земледелия был А.И. Шингарев. Государственной собственностью были объявлены кабинетские и удельные земли. Однако решение в отношении остальных земель откладывалось до созыва Учредительного собрания. Любые захваты земли осуждались, а для выработки проекта земельной реформы были созданы Главный и местные земельные комитеты. В состав Главного земельного комитета наряду с чиновниками высокого ранга вошли представители ведущих политических партий, преимущественно народнического направления. С назначением министром земледелия лидера эсеров В.М.Чернова в состав Совета Главного земельного комитета в июне ввели также 12 крестьянских представителей. «Правильное рассмотрение и принятие закона о земле, - считало правительство, - невозможно без серьезной предварительной работы, собрания материалов, учета земельных запасов, распределения земельной собственности, выяснения условий и видов землепользования и т.д.»[88]. В связи с растущим аграрным движением были изданы постановления об охране посевов землевладельцев.
Правительством был учтен опыт подготовки Великой реформы 1861 г., когда в состав Редакционных комиссий входили авторитетные ученые. Членами Совета комитета стали ведущие аграрники, многие из которых состояли в партиях: Б.Д. Бруцкус (радикал-демократ), Н.Я. Быховский (эсер), А.А. Кауфман (кадет), Н.П. Макаров (был близок к эсерам), Н.П. Огановский (энес), Н.А. Рожков (социал-демократ), А.Н. Челинцев (был близок к эсерам) и другие. Председателем всех составов Совета был проф. А.С. Постников - управляющий Крестьянским банком, член IV Государственной Думы, прогрессист. Для разработки теоретических основ реформы и практически одновременно с Главным земельным комитетом была образована межпартийная Лига аграрных реформ, которая ставила задачу пересмотра аграрных программ и выработки единой концепции реформы. Персональный состав Главного земельного комитета и Лиги аграрных реформ во многом совпадал.
 В работе Главного земельного комитета отразились основные коллизии революционной эпохи.   Перед комитетом были поставлены две важные, но во многом взаимоисключающие задачи: подготовка земельной реформы и разработка временных мер - впредь до разрешения земельного вопроса Учредительным собранием. С самого начала члены комитета находились в сложном положении. Присущая ему известная самостоятельность в принятии решений сковывалась подчиненностью государственному органу - Министерству земледелия. Комитет не обладал законодательной инициативой. На слаженности действий сказывалась и различная партийная принадлежность его членов. В результате функции по разработке аграрных преобразований перешли к Лиге аграрных реформ.
Начиная свою деятельность, земельный комитет исходил из положения, что программа земельной реформы должна строиться с учетом дальнейшей передачи всех земель сельскохозяйственного назначения трудовому земледельческому населению. В широком смысле целью земельной реформы должно было стать уничтожение остатков крепостничества, завершение начатого Великой реформой процесса передачи земли крестьянам, преодоление исторически сложившихся форм распределения земли на политической, а не экономической основе. 
В начале ХХ в. при сохранении помещичьего землевладения все же значительная часть земельного фонда находилась уже в руках крестьянства. Поэтому (и это признавалось многими теоретиками аграрного вопроса) центр тяжести реформы лежал в перераспределении той земли, которая находилась в руках крестьян (до войны 2/3, в 1917 г. - 9/10 земельного фонда) [89]. Ликвидация помещичьего землевладения носила скорее политический, а не экономический характер. В чем сходилось большинство теоретиков (не исключая и марксистов), так это в том, что крестьянские хозяйства занимали ведущее положение в аграрном секторе. Вопрос, таким образом, состоял в том, какое хозяйство и на каких условиях должно быть поставлено в центр земельной реформы.
В ходе обсуждения и разработки основных положений аграрной реформы выявились по крайней мере две основные и полярные позиции на предстоящий характер аграрных преобразований, которые и были представлены в программах политических партий. Первая - либеральная - сводилась к признанию необходимости рациональной организации крестьянского хозяйства. Не отвергалась необходимость ликвидации нерентабельных помещичьих хозяйств путем выкупа за счет государства и передачи их земель малоземельным и безземельным. Крупные и хорошо отлаженные хозяйства предполагалось оставлять их владельцам. Последующее государственное регулирование посредством прогрессивного налога позволяло этим хозяйствам адаптироваться в новых условиях.
Второй была эгалитарная, уравнительная позиция. Малоземелье и наличие помещичьего хозяйства признавались главными причинами остроты аграрного вопроса. Поэтому всю без исключения помещичью землю предлагалось передать крестьянству. Различия сторонников этой позиции заключались в способах передачи земли: насильственно или добровольно, за выкуп или безвозмездно и т.п.[90]    
Поначалу казалось, что для выработки общей программы отсутствуют какие-либо условия. Вместе с тем, само создание Главного земельного комитета и Лиги аграрных реформ предполагало поиск компромисса, преодоление - на практическом уровне - существующего разномыслия крупных демократических течений. И такой поиск, как показывают материалы заседаний комиссии и лиги, велся. Правда, он мог быть более динамичным, а главное - более результативным, если бы два фактора, от которых в конечном счете зависел исход дела, действовали в одном направлении. Речь идет о политической борьбе, борьбе за власть, с одной стороны, и о крестьянских требованиях, с другой. В пылу борьбы за власть лидеры многих политических партий, имеющих реальные шансы на победу, по сути «проглядели» крестьянство. Своего рода демократический угар, вера в спасительную силу Учредительного собрания, противоречия, недоговоренность между исполнительной и законодательной властями - все это повлияло на судьбу аграрной реформы.
В отличие от своих предшественников, разрабатывавших в середине XIX в. программу освобождения крестьян, участники подготовки реформы 1917 г. имели крайне мало времени. При некоторой схожести внешних факторов - разорительная мировая война, ожидание перемен, объявление правительства о готовящейся реформе - психологическая атмосфера 1917 г. была, разумеется, совершенно иной. Иным было российское общество, но самое главное - иным было крестьянство. Десятилетия вольной - пусть очень ограниченной - жизни не пропали даром. Крестьянство не хотело ждать. Оно создавало на местах свои организации, требовало земли и, наконец, от слов переходило к делу. Крестьяне, в отличие от интеллигенции, не верили в магическую силу Учредительного собрания, торопили события.
Наиболее отчетливо требования крестьян прозвучали на I Всероссийском съезде крестьянских депутатов. Созванный эсерами и имевший эсеровское большинство, съезд неожиданно для его организаторов, оказался радикальнее партийных лидеров. С одной стороны, крестьянские делегаты были готовы ждать закона об отмене частной собственности до созыва Учредительного собрания. С другой, требовали немедленной передачи всех помещичьих земель в полное распоряжение местных земельных комитетов, которые распределили бы их во временное пользование.
Несомненно, на съезд оказало влияние и выступление В.И.Ленина, внесшего резолюцию о немедленном переходе всей земли без всякого выкупа в руки народа, а также уничтожение частной собственности на землю. В результате было записано требование «перехода всех земель в ведение земельных комитетов», которые должны были стать гарантами перехода земли в руки народа до урегулирования аграрных отношений Учредительным собранием[91].
Когда-то Ленин недвусмысленно высказался в том смысле, что партии предлагают способы решения того или иного вопроса, а массы - выбирают. Похоже, в 1917 г. массы предпочитали действовать самостоятельно, невзирая на предложения тех или иных партий. Весьма характерно в этом смысле выступление на съезде одного крестьянина: «Меня возмущает ужасно, что нас, собравшихся крестьян со всей России, не знающих, что такое партия: одна, две, три, четыре, а теперь двадцать пять народилось сразу, рвут по кускам, тот в ту, этот в эту партию... Мы, крестьяне, не принадлежим ни к какой партии. Наша партия одна - Земля и Воля... Нам нужно, чтобы нас кто-нибудь объединял, а здесь мы видим, что нас все-таки разъединяют...»[92]. Эта мысль сохранялась в сознании крестьян и в 20-е годы. Вспоминая события 1917 года в деревне, корреспонденты «Крестьянской газеты» отмечали, в частности: «Крестьяне деревни не принадлежали ни к какой партии, у них течение было свое особенное, везде, где только было чего много, все разбиралось под лозунгом «все народное»[93].
С развертыванием аграрного движения Главный земельный комитет все больше испытывал на себе давление «снизу». Представители крестьянства ожидали от него решительных действий. Под их влиянием очередная сессия, состоявшаяся после крестьянского съезда, потребовала правительственного распоряжения о передаче всех земель в ведение земельных комитетов с одновременным расширением прав последних. Однако все попытки комитета разработать земельные законопроекты в интересах крестьян правительством отвергались. Опасность запаздывания с реформой, кажется, понималась в Таврическом дворце яснее, чем в Мариинском[94], но последнее слово осталось за Смольным.
К сожалению, Главный земельный комитет оказался бледным подобием Редакционных комиссий 60-х годов Х1Х века. В правительстве не было заметного стремления провести реформу. Напротив, она всячески затягивалась. Даже когда правительство стало коалиционным (первое коалиционное правительство   работало с мая по июль 1917 г.), «народному» министру земледелия В.М.Чернову не удалось добиться принятия предложенного им законопроекта о запрещении сделок по купле-продаже земли до принятия Учредительным собранием решения по земельному вопросу. Это стало одной из причин правительственного кризиса. Пост министра Чернов сохранял во втором коалиционном правительстве (июль-август 1917 г.), но серьезных решений по земельной реформе также не последовало. Более того, в июле управляющий министерства внутренних дел меньшевик И. Церетели с согласия министров продовольствия А.В. Пешехонова (энес) и земледелия В.М. Чернова (эсер), издал циркуляр, который признавал недопустимость попыток «самочинного осуществления земельной реформы на местах решениями местных комитетов и крестьянских съездов». Во всех случаях нарушение могло повлечь арест[95].
В третьем коалиционном правительстве (сентябрь-октябрь 1917 г.) пост министра земледелия занял правый эсер С.Л. Маслов. Маслов учел некоторые из высказанных в ходе многомесячных дискуссий замечаний, поэтому наряду с общими - в целом эсеровскими - установками, предложенный им законопроект предусматривал образование временного арендного земельного фонда из земель, оставшихся незасеянными и части помещичьих земель, которая сдавалась в аренду.
В арендный фонд не могли быть переданы сады, плантации, посевы свекловицы и т.п., а также земли, необходимые «для удовлетворения потребности владельца, его семьи и служащих, а равно и для содержания наличного скота". Все эти земли оставались по-прежнему в полной собственности у помещиков. Таким образом, только небольшую часть помещичьих земель предполагалось передать крестьянам. Арендная плата сохранялась и крестьяне должны были вносить ее в земельные комитеты.   По мнению эсеров, этот законопроект был крупным шагом к разрешению аграрного вопроса[96]. Однако он был отправлен на доработку из-за противодействия кадетов и народных социалистов и его рассмотрение также было отложено до Учредительного собрания.     
Нерешительность правительства в вопросе передачи земли местным земельным комитетам (а это было основным требованием мест), а затем и «Крестьянского парламента» России - Всероссийского крестьянского съезда - отразилась на деятельности Главного земельного комитета. В результате текущие вопросы урегулирования земельных отношений на его заседаниях занимали много времени, а вопросы реформы решались крайне медленно. Не без основания один из ведущих эсеров А.Г. Дояренко писал осенью 1917 г.: «Мы идем в Учредительное собрание без основ будущей аграрной реформы, подвергая стихийному решению, а следовательно - громадному риску этот коренной вопрос будущего экономического и социального уклада»[97].
Мысли, вынашиваемые деревенским сознанием в течение нескольких десятилетий, нашли отражение в «Наказе» опубликованном в августе 1917 г. В его основу были положены 242 местных наказа, подготовленные не без влияния эсеров. Главным в них было - окончательная ликвидация помещичьего землевладения с переходом земли в руки трудящихся на ней, изъятие земли из товарного оборота, трудовое уравнительное землепользование[98]. Задача политических партий заключалась в том, чтобы совместить эти исторические требования с развитием всего хозяйства страны.   
Итоги выборов в Учредительное собрание осенью 1917 г. зафиксировали популярность эсеров в деревне, устойчивость их влияния. Вместе с тем, выборы показали, что крестьянство шло своим путем. Крестьяне голосовали за землю - и когда выбирали эсеров, и когда большевиков (как известно, голосование шло по партийным спискам, зарегистрированным в каждой губернии под конкретным номером). Деревня, где почти не было никаких партийных организаций, усваивая какие-то политические представления, делала это больше на уровне веры, чем знания: «Большевик - тот, кто имеет больше», - говорили одни; «Большевики - это трудовой народ, которого больше», - считали другие[99].
«Когда происходила борьба большевиков с эсерами, в это время у нас в деревне были часто митинги, приезжали ораторы из города от эсеров, они говорили значение своей партии и будущее улучшение жизни. У нас в это время не знал почти никто о партиях, а верили только словам, которые больше льстивей», - вспоминал крестьянский корреспондент[100].   Над многими довлел извечный страх: «Ночи не спим, все думаем, за какой номер голосовать. Боимся, как бы в яму не попасть», - сообщалось из одного уезда[101]. Часто имел место не индивидуальный, а коллективный выбор в виде решений сельских сходов, обществ.   
Весь 1917 год в России был посвящен политической борьбе, борьбе за власть, в которой разыгрывалась и земельная, крестьянская карта. Большевики не стали здесь исключением. Приняв сначала общие правила игры, они оказались дальновиднее других. Как отмечается в литературе, завоевать массы в 1917 г. можно было только путем радикального решения аграрного вопроса[102]. В условиях надвигавшейся катастрофы большевики смогли направить крестьянский поток в необходимом им направлении и вернуть ему, уже в виде первого советского декрета, его же вековую мечту. Не согласные с требованиями крестьян, заявляя о своем расхождении с ними в основных моментах решения земельного вопроса, большевики, тем не менее, выразили готовность принять постановление народных низов.
26 октября 1917 г. II Всероссийский съезд Советов принял «Декрет о земле», основу которого составил крестьянский «Наказ». Помещичья собственность на землю отменялась немедленно и без всякого выкупа. В Декрете было записано: «Право частной собственности на землю отменяется навсегда; земля не может быть ни покупаема, ни сдаваема в аренду, либо в залог, ни каким-либо другим способом отчуждаема, ... все недра земли ... земельные участки с высококультурными хозяйствами передаются в исключительное пользование государства, ... право пользования землею получат все граждане Российского государства, желающие обрабатывать ее своим трудом при помощи своей семьи или в товариществе, ...землепользование должно быть уравнительным, т.е. земля распределяется между трудящимися ...по местным условиям, по трудовой или потребительной норме, форма пользования свободная — подворная, хуторская, общинная, артельная. ...Вся земля по ее отчуждении поступает в общенародный земельный фонд, ...земля рядовых казаков и крестьян не конфискуется»[103].
Таким образом, заключая, можно отметить, что особенностью политической борьбы 1905 - 1917 годов было то, что существовали и боролись между собой (как ведущие тенденции) по крайней мере два  взгляда на решение аграрного вопроса. В одном главенствовал мотив социальной справедливости, в другом - рост производительных сил. Оба направления отчетливо просматривались в программах политических партий и драматизм ситуации 1917 г. как раз и заключался в том, что основные политические силы страны, ориентированные не прогрессивное экономическое развитие (от кадетов до левых эсеров), так и не выработали действенной программы аграрных преобразований. В итоге они были отброшены в сторону крестьянскими массами, жаждущими немедленного перехода земли в их руки, умело руководимыми большевиками. В то время как правые и центр обсуждали, крайне левые действовали.
 
1.4. Экономические состояние российского сельского хозяйства перед первой мировой войной
 
Ответ на вопрос о состоянии российского сельского хозяйства накануне первой мировой войны напрямую связан с идентификацией экономической системы дореволюционной России. В этой связи в первую очередь заслуживает анализа тезис А. Гершенкрона об «азиатском» характере воспроизводства в царской России. Под «азиатским» типом он имел в виду рост, преимущественно стимулируемый и обеспечиваемый государственным вмешательством, а не протекающий под влиянием внутренних, естественных экономических источников. По мнению Гершенкрона, менталитет российского общества и его побудительные экономические мотивы были слабы к накоплению капитала и предпринимательской деятельности. В этой модели в зародыше присутствовали черты будущей сталинской командной системы[104]. В этой связи очевидно, что рассмотрение тезиса о превалировании консервативных или либеральных начал в экономическом строе страны получает совершенно определенное решение.
Вместе с тем, имеющиеся эмпирические макроэкономические данные о развитии экономики дореволюционной России лишь частично подтверждают гипотезу Гершенкрона об «азиатском» типе роста российской экономики, а ряд его утверждений и вовсе опровергается статистикой. Так, в период полнокровного функционирования рыночной системы (1885 - 1913) среднегодовой темп прироста ее чистого национального продукта составлял 3,4 %, а в расчете на душу населения - 1,75 %. При этом надо иметь ввиду, что в России вследствие высокого удельного веса сельского населения, более низкой урбанизации и других причин сложился более высокий темп прироста населения. Поэтому поддержание примерно одинаковых с Западом темпов прироста душевого национального продукта требовало более высоких общих темпов (3,4 % в России против 2,7 % в странах Запада).
Дореволюционная экономическая мощь России была сконцентрирована в сельском хозяйстве. В 1861 г. Россия занимала первое место по производству зерна, и лишь к 1913 г. уступила США. Так, в 1909-1913 гг. доля дохода от добывающей и обрабатывающей промышленности составила 24,9 %, в то время как от сельского хозяйства - 49, 7%, причем абсолютная доля последнего - 85 %, была получена от земледелия[105].
В защиту тезиса о преимущественно либерально-рыночном характере развития страны в этот период П. Грегори и Г. Зотеева делают следующие выводы. По их мнению, происходившее увеличение доли капитальных вложений и государственных расходов шло не посредством ограбления крестьянства и городского населения, а за счет мобилизации внешних источников финансирования капитальных вложений и быстрого роста внутренних сбережений. В целом доля сельского хозяйства в структуре экономики снижалась. Рост производительности труда в аграрном секторе выталкивал излишнюю рабочую силу в несельскохозяйственные сектора, в силу чего росла мобильность фермерского населения. Именно в силу этих, рыночных причин, и были обеспечены указанные цифры темпа прироста чистого национального и душевого национального продуктов. 
В плане ответа на поставленный в заголовке главы вопрос интересны выводы, сделанные в 1985 г. международной рабочей группой, состоявшей из исследователей из Великобритании, США, ФРГ, Австралии. Они попытались провести сравнительно-исторический анализ экономического развития дореволюционной России и Советского государства в первое десятилетие его существования. Итоги этой работы получили отражение в коллективной монографии «От царизма к нэпу. Бирмингем, 1990», реферат которой был опубликован в журнале «Вопросы истории» в 1992 в № 8 - 9.
По оценкам американского ученого П. Грегори, чистый национальный продукт в Российской империи увеличивался с 1909 по 1913 г. ежегодно на 5,1 % (около 3,5 % в пересчете на душу населения). Валовый объем в промышленности вырос на 7%.
Быстро развивалось сельскохозяйственное производство: с 1895 по 1914 г. зерновое производство прирастало примерно на 2,1 - 2,4 % в год, то есть на 0,5-0,8% на душу населения[106]. Однако имеющиеся данные о производственных циклах говорят, что крупное промышленное и зерновое производство росли намного быстрее. Так, бурно росла продукция сельскохозяйственного машиностроения. К 1913 г. эта отрасль давала 13 % общей стоимости продукции машиностроения. Кроме того, значительная часть сельскохозяйственных машин импортировалось[107]. Что же касается производства продовольствия, напитков и табачных изделий за 1908-1913 гг., то оно увеличилось (в ценах 1913 г.) примерно на 10%, а численность рабочей силы в этих отраслях возросла на 20%.
 Вместе с тем, исчисления как П. Грегори, так и других ученых показывают, что разрыв между Россией и другими великими державами по размерам национального дохода на душу населения между 1861 и 1913 г. увеличивался. К 1913 г. российское сельское хозяйство уступало пяти ведущим европейским государствам - и по урожайности, и по продукции в расчете на одного работника, занятого в аграрном секторе[108].
Отчасти это объясняется той социально-экономической структурой, которую имела российская экономика накануне первой мировой войны. В хозяйстве была велика доля собственников-дворян: около 100 тыс. дворянских семей (до полумиллиона человек) владели 3/5 всей частной земли. Часть этой земли у них арендовали крестьяне. Собственно в имениях обрабатывалось менее 10% всех посевных площадей. 20 млн. крестьянских дворов обрабатывали около 90% посевных площадей, в большинстве своем охваченных общинами. 4 млн. крестьян работали вне деревень как сезонные сельскохозяйственные рабочие, а 5 млн. были заняты отхожим промыслом.
С начала ХХ века в хозяйстве России возрастала экономическая активность, связанная с рынком. По подсчетам Госплана, в 1913 г. 22 - 25% всей сельскохозяйственной продукции реализовывалось за пределами сельских районов, еще больше уходило в другие сельские районы. 25 млн. т. (треть всего произведенного зерна) транспортировалось по железной дороге и воде[109].
Экономика России накануне первой мировой войны была частично капиталистической, работающей на рынок, но регулируемая государством. В целом, как считают многие специалисты, процесс индустриализации протекал успешно: в стране постепенно утверждалась современная капиталистическая экономика. Рост производства и темпы технической модернизации накануне первой мировой войны были впечатляющими. В сельском хозяйстве, как и в промышленности, рост производства обгонял рост народонаселения. К 1914 г. большинство крестьян было охвачено разными формами сельскохозяйственного кредита, торговой кооперацией.
Как известно, В.И. Ленин и советские аграрники-марксисты утверждали, что крестьянские хозяйства в этот период во все более возрастающей степени переживали процесс поляризации. А.В. Чаянов и другие крупные ученые, напротив, доказывал отсутствие общей тенденции к углублению дифференциации. Ш. Мерль, например, признавая, что до революции на селе имела место имущественная дифференциация, вместе с тем считает, что свидетельства ее углубления для последнего десятилетия накануне 1914 г. отсутствуют, за исключением степных районов ЦЧО. 
На Бирмингемской конференции Харрисон и Гатрелл утверждали, что в Европейской России в 1860 - 1913 гг. действовала долговременная тенденция к углублению дифференциации за счет неуклонного увеличения численности постоянных сельскохозяйственных наемных рабочих, обгонявшей и темпы роста населения, и темпы роста производства. Однако никто из участников конференции не поддержал ленинский тезис, согласно которому к 1913 г. дифференциация крестьянства привела к непримиримому классовому антагонизму в деревне - между деревенскими капиталистами («кулаками»), с одной стороны, и крестьянской беднотой и наемными рабочими - с другой[110].
Таким образом, делая вывод о развитии российского сельского хозяйства накануне первой мировой войны, необходимо отметить, что в целом оно успешно развивалось по капиталистическому пути и если бы не известные потрясения последующих лет, активно стимулируемые радикальными политическими силами, вполне вероятно, что страна постепенно эволюционным путем перешла бы на рельсы рыночного экономического развития.
 
 
 
 
 
 


[1] При написании 1 главы использованы материалы С.Д. Домникова и И.Е. Козновой.
[2] Геополитический фактор как необходимость защищать территорию, конечно же не сделался определяющим лишь в XVII веке. Таковым он являлся практически во все историческое время существования страны. По меткому выражению Д.С. Лихачева, уже с 70-х гг. ХП века для России начинается «рать без перерыва». См.: Лихачев Д.С. Национальное самосознание Древней Руси. М. – Л., 1945. С. 57.
[3] С. М. Соловьев. Начала русской земли. СПб., 1879. С.18.
[4] Павлов-Сильванский Н.В. «Государевы служилые люди». Соч.: В 3 т. СПб., 1909. Т. 1. С. 223.
[5] Флетчер Д. О государстве Русском или Образ правления русского царя (обыкновенно называемого Московским) с описанием нравов и обычаев жителей этой страны. В кн. «О государстве Русском». СПб., 1906. С. 53 – 57.
[6] Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главных деятелей. СПб., 1874. Вып. 3. С. 577 – 578).
[7] В. О. Ключевский. Курс русской истории. Соч.: В 8 т. М., 1956. Т. 1. С. 294. Катюша, эту сноску нужно перевести (дать) по изданию 1987 г.)
[8] Ешевский С.В. Сочинения по русской истории. М., 1900. С. 296).
[9] Уоллес Д.М. Россия. В 2-х т. СПб., 1880. Т. 1. С. 197).
[10] Ключевский В.О. Курс русской истории. Соч. в 8 т. М., 1958. Т. 4. С. 130 – 132). Катюша, эту сноску нужно перевести (дать) по изданию 1987 г.)
[11] Спиридонова Е.В. Экономическая политика и экономические взгляды Петра 1. М., 1952. С. 198 – 199.
[12] Цит. по «Либерализм в России». М., 1996, с. 78.
[13] (Цит. соч., там же).
[14] История либерализма в России. 1762 – 1914». Париж, 1980, с. 27.
[15] Цит. по «Либерализм в России». М., 1996, с. 83.
[16] Линовский Я. «Об окончательном отменении хлебных законов в Англии…» М., 1846, с. 63 – 64. Цит. по «Либерализм в России». М., 1996, с. 146.
[17] Цит. соч., там же.
[18] Выделено мной. – С.Н. Там же, с. 147.
[19] Там же, с. 147 - 148.
[20] Там же, с. 161.
[21] Кавелин К.Д. Собр. соч., т. 4, 918 – 919.
[22] Чичерин Б. Мистицизм в науке, с. 167 – 168.
[23] Чичерин Б. Собственность и государство. Ч.1, с. 414.
[24] Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 17, с.32.
[25] Солоневич И. Дух народа. В кн. «Русская идея. В кругу писателей русского зарубежья». М., 1994, т.2, с. 326.
[26] Там же, с. 307.
[27] Шанин Т. Революция как момент истины. Россия 1905 – 1907 гг. – 1917 – 1922 гг. Пер. с англ. – М., 1997, с. 382 - 383.
[28] Там же, с. 386 – 387.
[29] Менделеев Д.И. Толковый тариф, с. 16.
[30] Там же, с. VШ.
[31] «Либерализм в России», с. 347 – 359.
[32] Маклаков В.А. Перед Второй Думой. Новый журнал. Нью-Йорк, 1946, № 12, с. 204.
[33] Программные документы политических партий. Экономическое положение России. С.348.й и организаций. М.,1990. С.76.
[34] См. подробнее: История политических партий России. М.,1994. С.226-227; Мороховец Е.А. Аграрные программы российских политических партий в 1917 году. Л.,1929. С. 46-54; Политические партии России (конец XIX  - первая треть XX в.). М.,1996. С.79, 355-357.
[35] Антология мировой политической мысли. В 5-ти тт. Т.V. Политические документы. М.,1997. С.190-191.
[36] Виктор Чернов. Конструктивный социализм. М., 1997, с. 113.
[37] Там же, сс. 119 – 120.
[38] См. подробнее: История политических партий России. С.152-161; Мороховец Е.А. Аграрные программы российских политических партий в 1917 году. С. 76-93; Политические партии России (конец XIX  - первая треть XX в.). С.433-437.
[39] Программные документы политических партий и организаций. С.88.
[40] Чернов В. Земля и право. Вып. I. Пг. 1917. С. 208-210, 130.
[41] Виктор Чернов. Конструктивный социализм. М., 1997, сс. 131 – 132.
[42] См. подробнее: История политических партий России.С.155-157; Политические партии России (конец XIX  - первая треть XX в.). С.435-436.
[43] Мороховец Е.А. Аграрные программы российских политических партий в 1917 году. С. 87.
[44] Программные документы политических партий и организаций. С.88-89.
[45] Виктор Чернов. Конструктивный социализм. М., 1997, с. 121 – 122.
[46] Антология мировой политической мысли. В 5-ти тт. Т.V. Политические документы. С.200.
[47] Там же.
[48] Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 17. С. 154.
[49] См. подробнее: Мороховец Е.А. Аграрные программы российских политических партий в 1917 году. Л.,1929. С. 116-118; Политическая история России в партиях и лицах. М., 1994. С.74-86. Политические партии России (конец XIX  - первая треть XX в.). С.456-457.
[50] Шанин Т. Революция как момент истины. Россия 1905 – 1907 гг. – 1917 – 1922 гг. Пер. с англ. – М., 1997, с. 333.
[51] Антология мировой политической мысли. В 5-ти тт. Т.V. Политические документы. С.205.
[52] Цит. по: Мороховец Е.А. Аграрные программы российских политических партий в 1917 году. С.137.
[53] Там же.
[54] См. подробнее: История политических партий России. С.116-120; Мороховец Е.А. Аграрные программы российских политических партий в 1917 году. С. 133-141; Политические партии России (конец XIX  - первая треть XX в.). 267-268.
[55] Антология мировой политической мысли. В 5-ти тт. Т. V. Политические документы. С. 207.
[56] См. подробнее: История политических партий России. С.91-95; Политические партии России (конец XIX  - первая треть XX в.). С.579-580.
[57] См.: Революция и человек. М.,1996. С.109.
[58] Цит. по: Аграрный вопрос в России в начале ХХ столетия. Обзор. Авт. В.С.Коновалов. С. 5-6.
[59] Шанин Т. Революция как момент истины. Россия 1905 – 1907 гг. – 1917 – 1922 гг. Пер. с англ. – М., 1997, с. 337.
[60] Дебаты о земле в Государственной Думе (1906-1917 гг.). Документы и материалы. М.,1995. С. 10-14.
[61] См. подробнее: Аграрно-крестьянский вопрос в России (конец XIX - начало XX вв.). Под ред. А.Т.Андреева. Ч. 1. СПб., 1995. С.159-161; Политические партии России (конец XIX  - первая треть XX в.). С.617-618.
[62] Дебаты о земле в Государственной Думе (1906-1917 гг.). С. 55-58.
[63] Там же. С. 78-82.
[64] Аграрно-крестьянский вопрос в России (конец XIX - начало XX вв.). Под ред. А.Т.Андреева. Ч. 1. С.159-175.
[65] Дебаты о земле в Государственной Думе (1906-1917 гг.). С.102-104.
[66] Там же. С. 119, 137-138.
[67] Там же. С. 104-105.
[68] Там же. С. 110-111.
[69] Там же. С. 122-123.
[70] Там же. С. 139-150.
[71] См. подробнее: Аграрно-крестьянский вопрос в России (конец XIX - начало XX вв.). Под ред. А.Т.Андреева. Ч. 1. С. 159-175 ; Козбаненко В.А. Партийные фракции в I  и II Государственных Думах России (1906-1907). М.,1996.
[72] Дебаты о земле в Государственной Думе (1906-1917 гг.). С. 328-348.
[73] Там же. С. 200-232, 312-315, 318.
[74] Политические партии России. С. 623.
[75] Дебаты о земле в Государственной Думе (1906-1917 гг.). С. 196-198.
[76] Там же. С. 325-334.
[77] Там же. С. 15.
[78] Мороховец Е.А. Аграрные программы российских политических партий в 1917 году. С.141-144.
[79] Антология мировой политической мысли. В 5-ти тт. Т.V. Политические документы. С.205.
[80] Цит. по : Мороховец Е.А. Аграрные программы российских политических партий в 1917 году. С.145-146.
[81] Там же. С. 145.
[82] Ленин В.И.Полн. собр.соч. Т.31. С.425-428.
[83] Цит. по: Мороховец Е.А. Аграрные программы российских политических партий в 1917 году. С. 65.
[84] Там же.
[85] Антология мировой политической мысли. В 5-ти тт. Т.V. Политические документы. С.191-195.
[86] Там же, с. 625.
[87] Там же. С. 195-198.
[88] Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции. Ч.3. Л.,1967. С.209.
[89] Статистический справочник по аграрному вопросу / Под ред. Н.П.Огановского, А.В.Чаянова. М.,1917. Т.1. С.10-11; Предварительные итоги всероссийской сельскохозяйственной переписи 1916 г. Пг., 1916. С.XV.
[90] См.: Кабанов В.В. Без альтернатив (Пути и бездорожье аграрного развития России: век ХХ - до коллективизации) // В кн.: Крестьянское хозяйство: История и современность. Ч.I. Вологда, 1992. С. 90; Телицын В.Л. Февральская революция и аграрный вопрос: теория и практика.// В кн.: 1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция: от новых источников к новому осмыслению. М.,1997. С. 168-177.
[91] Экономическое положение России. С. 348.
[92] Цит. по: Лавров В.М. «Крестьянский парламент « России (Всероссийские съезды крестьянских депутатов в 1917-1918 годах.). М.,1996. С.47.
[93] Российский государственный архив экономики (РГАЭ). Ф. 396. Оп.3. Д.765. Лл. 35-36.
[94] Временное правительство заседало вначале в Мариинском дворце, а затем в Таврическом.
[95] Экономическое положение России. С. 241-242.
[96] Маслов С.Л. Правовые основы земельной реформы. М.,1917. 
[97] Вестник сельского хозяйства. 1917. N 43-44. С.5.
[98] Экономическое положение России. С.409-410.
[99] Протасов Л.Г. Всероссийское учредительное собрание: история рождения и гибели. М.,1997. С. 235-238.
[100] РГАЭ. Ф.396. Оп.3. Д.765. Лл.9-10.
[101] Протасов Л.Г.Указ. соч. С. 225.
[102] Там же. С. 238.
[103] Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т.35. С.56-57.
[104] П.Грегори, Г.Зотеев. Экономический рост. Сравнительный анализ хозяйственных систем (Россия-СССР) - Коммунист. 1991. № 1, с.67- 68.
[105] Прокопович С.Н. Опыты исчисления народного дохода 50 губерний Европейской России в 1900-1913 гг. М.,1918. С.69,70.
[106] Там же, с.31.
[107] Там же, с.44.
[108] Там же, с.33-34.
[109] Там же, с.34.
[110] Там же, с.37-38.