Институт Философии
Российской Академии Наук




  Полифония как принцип целостности
Главная страница » » Сыродеева Ася Александровна » Публикации » Полифония как принцип целостности

Полифония как принцип целостности

Нашим современникам не откажешь в способности ценить малое, фрагментарное, хрупкое и быстротечное. Но в то же время нередко хочется посочувствовать всем нам, во многом одиноким, лишенным сопереживания и взаимной поддержки. История, особенно недавняя, преподнесла столь значительное число примеров давления различных социальных систем, что «свобода непричастности» ныне многим представляется предпочтительнее попыток выстраивания и/или вхождения в то или иное социальное целое.
Усматривая немало положительного в принципе фрагментарности (и при этом не отрицая справедливой критики в его адрес)[1], в данном случае мне хотелось бы остановиться на вопросе, всегда ли социокультурная целостность противостоит многообразию, самостийности составляющих ее слагаемых?
Книга, которая помогла мне в поиске ответа на этот вопрос – работа М.М.Бахтина «Проблемы поэтики Достоевского» 1963 г., а также архивные материалы 1961-1963 гг., относящиеся непосредственно к подготовке им данного текста для публикации[2].
Прежде, чем перейти к существу проблемы, стоит уточнить один момент. Бахтина как исследователя интересует литературный аспект творчества Достоевского. Вместе с тем в целом ряде мест Бахтин отмечает, что созданная Достоевским «художественная модель мира» может быть использовано при работе над проблематикой сознания в рамках социологии, психологии, философии. «…Достоевский в художественной форме дает как бы социологию сознаний…»[3]. «…художественное открытие диалогической природы идеи, сознания и всякой освещенной сознанием <…> человеческой жизни и сделало его великим художником идеи»[4]. «Он сделал предметом художественного видения то, что было непосредственным мышлением. Художественное видение мысли»[5]. (В скобках замечу, что прочерченные Бахтиным векторы влияния Достоевского на разные сферы гуманитарного знания хорошо укладываются в бахтинскую концепцию литературы как неотъемлемой части культуры[6].)
Обратимся теперь непосредственно к проблеме взаимоотношения целого и его фрагментов. Бахтин исходит из понимания художественного произведения как некоего целого[7], но при этом он различает варианты выстраивания целого. По его мнению, Достоевскому удалось разработать «полифонический принцип построения целого»[8].
В отличие от широко распространенного в литературе монологического принципа, художественная полифония Достоевского не заменяет многих голосов одним. Напротив, его герои озвучивают разные жизненные позиции, и при этом Достоевский отказывается вводить взгляд, за которым скрывалась бы «авторская правда» и который бы обобщал, собирал воедино представленную россыпь мнений. Можно сказать, Достоевский обладал повышенной чувствительностью, склонностью к многообразию: оптикой, приспособленной замечать разное и тягой художественно представлять его. «…эта способность <…> позволяла [Достоевскому] увидеть многое и разнообразное там, где другие видели одно и одинаковое <…> В каждом голосе он умел слышать два спорящих голоса, в каждом выражении – надлом и готовность тотчас же перейти в другое, противоположное выражение; в каждом жесте он улавливал уверенность и неуверенность одновременно; он воспринимал глубокую двусмысленность и многосмысленность каждого явления»[9].
Разного так много в произведениях Достоевского, что оно постоянно «оказывается» рядом друг с другом и вступает в некоторые отношения (более того, Другое не только окружает героев Достоевского, но присутствует внутри них). В силу того, что Достоевского интересуют в первую очередь идеи-принципы, которыми может руководствоваться в жизни человек, основное событие, свидетелем которого становятся его читатели – диалог. Герои Достоевского живут в диалоге, неустанно обращаясь друг к другу, перекликаясь, споря, заимствуя что-то из речи, мыслей окружающих. По мнению Бахтина, именно диалогическое взаимодействие и обеспечивает целостность произведений Достоевского, являясь их структурирующим принципом. «[Роман Достоевского] строится не как целое одного сознания, объективно принявшего в себя другие сознания, но как целое взаимодействия нескольких сознаний, из которых ни одно не стало до конца объектом другого»[10].
Целостность, создаваемая в произведениях Достоевского, сохраняет самостоятельность своих «слагаемых», в той или иной степени воздействующих друг на друга. И в этом смысле можно говорить об особой динамичности, внутреннем напряжении текста Достоевского как целого. У данного напряжения есть свой содержательный источник: сложные, не имеющие однозначного ответа вопросы, порождающие сомнение и вопрошание. Озабоченность конечными вопросами вовлекает в их обсуждение и героев, и читателей произведений Достоевского, более того, не одно их поколение. «Большой» диалог, спровоцированный Достоевским, остается открытым[11], «незавершенным»[12].
Думается, в произведениях Достоевского фактически сосуществует два уровня многообразия: объективный (неоднозначность явлений) и субъективный (разные мнения). Его героям не удается охватить собственным взглядом многоплановость мира, и это тревожит их, подталкивая к поиску опоры в точке зрения Другого. Как могут, они формулируют свою позицию и вслушиваются в чужую, соотносясь с ней. Диалог, взаимодействие с иной точкой зрения необходимы, чтобы разобраться в многозначном, амбивалентном мире. Так на страницах текстов Достоевского многообразие складывается в полифоническую целостность через взаимодействие.
Наряду с концептуальным и структурным решением темы многообразие/целостность Достоевский работает над ней, прописывая наиболее выразительные, с его точки зрения, ситуации. В частности, он много внимания уделяет «разрушению целостности и завершенности»[13], свойственному сновидениям, безумию, болезненным состояниям сознания (беседы с чертом, собственным отражением, двойником). Созданное таким образом многообразие голосов затем настойчиво сближается Достоевским, подталкивается к взаимодействию. Его герои вновь и вновь оказываются участниками встреч, обмена мнениями. А контекст, в котором разыгрываются эти события, по мнению Бахтина, немало напоминает карнавал, где самые разные социальные субъекты участвуют на равных, озвучивая свою позицию и примеряя чужие.
Достоевский создает условия сначала для многообразия, а затем – для взаимодействия, взаимозависимости. Неслучайно, замечает Бахтин, столь значительную роль в произведениях Достоевского играет порог – место, где проходит граница, начинается иное, и там же случается встреча, позволяющая разному узнать друг друга.
«У Достоевского все живет только на своих границах с противоположным. Любовь граничит с ненавистью, понимает ее и отражается в ней. <…>
Неверие знает все, что знает вера, вера – все, что знает неверие.
Карнавальный контакт веры с неверием. Сближение далекого, сочетание несоединимого.
Не должно быть в мире ничего не знающего друг о друге, не отражающегося друг в друге, навеки разделенного и несочетаемого.
Жажда все сводить, все заставить взаимоосвещаться (диалогически). Для этого нужна карнавальная свобода. Сводить и сочетать.»[14]
Обсуждая представляемый Бахтиным подход Достоевского к многообразию во взаимодействии, нет смысла усматривать прямую аналогию между целостностью художественного произведения и социальной целостностью. Тем более, что Бахтин многократно подчеркивает, что его анализ творчества Достоевского имеет дело с полифонией как художественном принципом, с «художественн[ым] построени[ем] словесного целого – романа»[15]. Тем не менее, думается, можно говорить о некоторых параллелях между социальной проблематикой и прочтением Бахтиным текстов Достоевского. Ведь последние дают пример структурной организации в рамках романа идей, точек зрения, демонстрируемых разными личностями; а в общественной реальности столкновение и взаимодействие мнений социальных субъектов играет принципиальную роль.
Бахтин, которому определенно близок взгляд Достоевского, вписывает новаторские наработки Достоевского в широкий культурный контекст (прослеживая их связь с сократическим диалогом, менипповой сатирой, карнавальной традицией) и тем самым фактически отмечает на ряд культурных факторов, имеющих отношение к социальной интеграции. В частности, в его анализе произведений Достоевского социальное многообразие предстает как нечто объективное («многосмысленность каждого явления»[16]), с чем имеет смысл считаться, вместе с тем отдавая отчет в относительности различных форм социальной дифференциации («релятивизовать все, что разъединяет людей»[17]). Прочтение Бахтиным Достоевского также предостерегает от однозначных социальных оценок («амбивалентная <…> природа человека и человеческой мысли»[18]). Наконец, по мнению Бахтина, тексты Достоевского демонстрируют значимость Другого в жизни человека, роль диалога с ним для формирования и воспроизводства различного рода идей («диалогическое понимание жизни и мысли»[19]).
И многообразие, и относительность, и амбивалентность, и инаковость способствуют усложнению мира для восприятия. Но это не значит, что человеку непременно труднее ориентироваться в нем. Если перечисленные характеристики считаются принципиальными для социальной действительности, то их присутствие перманентно осмысливается личностью и не воспринимается как нечто неожиданное. Бахтину подобного рода усложнение представляется продуктивным, содержательно плодотворным. Именно поэтому позиция Достоевского-романиста, озвучивающего разные голоса, ему ближе, чем Достоевского-публициста – идеологически монологичного и пристрастного. Бахтин является сторонником произведений, в которых не доминирует одна правда (автора), а, напротив, полемизируют между собой несколько точек зрения. В этом случае художественное произведение провоцирует читателя на внутреннее усилие, поиск собственных ответов. Равным образом в повседневную жизнь полифония привносит определенную степень свободы и, вместе с тем, она предполагает работу по соотнесению – обсуждение, а, следовательно, и возможность возникновения нового.
Мир романов Достоевского удивительно многолик. Но его автор, отмечает Бахтин, не является сторонником «культа раздвоенности изолированной личности»[20], напротив, выступает за принцип связи, который бы сохранил этот мир и его богатое многоголосие. Целое нередко пугает, когда декларируется в качестве социальной цели, но оно освобождается от авторитарного оттенка в более «скромной» роли тенденции, способствующей преодолению общественного противостояния, всевозможных фобий и продвижению к большей социальной интеграции (без претензии реализовать ее в полной мере), к взаимовлиянию различных социальных субъектов.
Ответ Бахтина через тексты Достоевского на вопрос о том, насколько противостоят плюрализм и целостность слышится таким: многообразие неизбежно не разрушает целое, а целое неизбежно не подавляет разное. В рамках полифонии-диалога разное, нуждаясь друг в друге, сближается, «взаимоосвещается» и, как следствие, способствует возникновению нового. В том числе, как показывают тексты Достоевского – появлению новых идей, а также обогащению (возможно, путем дерадикализации) старых.
___________________________
Статья опубликована в журнале «Вопросы философии», 2008, №3, с. 172-175.


[1] Тема фрагментарности мною обсуждалась, в частности, в следующих работах: Сыродеева А. Мир малого. Опыт описания локальности. – М., 1998; Сыродеева А.А. Встреча // Эстетика на переломе культурных традиций. - М., 2002. С. 217-224.; Сыродеева А.А. «Нестерпимо ясные пределы…» // Ориентиры… Вып. 3. – М., 2006. С. 217-222.
[2] Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. // Бахтин М.М. Собр. соч. Т. 6. С.5-300; Бахтин М.М. <Дополнения и изменения к “Достоевскому”>. // Бахтин М.М. Собр. соч. Т. 6. С.301-367.
[3] Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. С.41.
[4] Там же. С. 100.
[5] Бахтин М.М. <Дополнения и изменения к “Достоевскому”>. С. 357.
[6] Бахтин М.М. <Ответ на вопрос редакции Нового мира”>.// Бахтин М.М. Собр. соч. Т. 6. С.452.
[7] Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. С.8, 14.
[8] Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. С. 115.
[9] Там же. С. 39
[10] Там же. С. 24
[11] Там же. С. 74.
[12] Бахтин М.М. <Дополнения и изменения к “Достоевскому”>. С. 355.
[13] Там же. С. 339.
[14] Там же. С. 344.
[15] Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. С. 15.
[16] Там же. С. 39.
[17] Там же. С. 197.
[18] Бахтин М.М. <Дополнения и изменения к “Достоевскому”>. С. 354.
[19] Там же. С. 333. См. так же С. 322.
[20] Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. С. 45.