Институт Философии
Российской Академии Наук




  Глава IV. Познавательное и общественное содержание философских интуиций Гоголя.
Главная страница » » Лазарева А.Н. Духовный опыт Гоголя. М.: ИФ РАН, 1993. » Глава IV. Познавательное и общественное содержание философских интуиций Гоголя.

Глава IV. Познавательное и общественное содержание философских интуиций Гоголя.

 
 
– 140 –
 

ГЛАВА IV

ПОЗНАВАТЕЛЬНОЕ И ОБЩЕСТВЕННОЕ СОДЕРЖАНИЕ ФИЛОСОФСКИХ ИНТУИЦИЙ ГОГОЛЯ

 

§ 1. Ум – Разум – Мудрость

 
На всех трех ступенях развития воззрений писателя проявляются общие или типологически сходные моменты. В эстетической, этической и религиозной сферах он реализует идею духовной деятельности, обращаемой внутрь, на (и нередко – против) себя самого, и подчинения себя высшим (общечеловеческим, нравственным) началам (долгу). Характер этого смыслообразования лучше всего выразил сам писатель: «Русь! чего же ты хочешь от меня? Какая непостижимая связь таится между нами? Что глядишь ты так, и зачем все, что ни есть в тебе, обратило на меня полные ожидания очи?» [Т. 6. С. 221]. В 7-ой главе «Мертвых душ», где проведено различение между «лирическим» и «сатирическим» писателем, сказано, что последнему, дерзнувшему вызвать наружу то, «чего не зрят равнодушные очи», не избежать «лицемерно-бесчувственного современного суда, который назовет ничтожными и низкими им лелеянные созданья». Но у Гоголя проявляется намеренная открытость к принятию всякого рода упреков: если желательно самосовершенствоваться, то принимай и несправедливые упреки, в которых, может быть, отыщется что-нибудь и справедливое. Потому он и просит друзей не щадить его, а рубить «прямо с плеча».
Характерная особенность гоголевского воззрения состоит в том, что оно постоянно выверяется объективным,

 

 
 
– 141 –
 
общезначимым взглядом, как бы взглядом целого мира на субъекта этого воззрения. «Высший взгляд» на себя, по Гоголю, может быть суровым и осуждающим, но надо выдержать и это. Внешнее отношение он стремится всякий раз перевести во внутреннее, осуждение людское – в самоосуждение, в суд совести человека над своими действиями и поступками. Писатель ищет путей вооружать людей, всех и каждого, «тем высшим взглядом на самого себя, без которого невозможно человеку разобрать, осудить самого себя и воздвигнуть в себе самом... брань всему невежественному и темному» [Т. 8. С. 257].
Все это – подготовка новой формы мироотношения, которое представлено идеей служения, проходящей у Гоголя через все этапы его духовного развития. На первом этапе – служение красоте. Но служить можно в любой сфере деятельности, и со временем вся жизнь начинает представляться ему службой. На этической ступени он понимает службу как выполнение человеком на всяком занимаемом в обществе «месте» долга по отношению к людям, Отечеству, человечеству. На религиозной ступени – то же служение, сначала как публичное богослужение, а затем также и внутреннее, домашняя молитва.
Отношение к чему-то другому свертывается и превращается в отношение к самому себе. А это уже рефлексивное отношение. В художественном творчестве оно выступает как осознание творческого процесса: искусство «обращает взор» на себя (повесть «Портрет»), а в субъективном плане – художник углубляется в свой внутренний мир; художественному отображению самого творческого процесса в писателе соответствует действительная внутренняя работа его над собой, самосовершенствование, которое означает выполнение нравственной задачи. Чтобы создать высокое художественное произведение, писатель должен не только просветить себя, но и преобразовать свою душу, и затем своими творениями возвышать, облагораживать духовный мир других,

 

 
 
– 142 –
 
устремлять их к самовоспитанию и усовершенствованию себя. Самовоспитание художника есть лишь особенное выражение общей задачи, выполнением которой должен заниматься каждый человек, потому и обращение духовного взора на самого себя есть необходимый момент в развитии, в духовном обновлении. Для этого человеку нужно иметь «свой собственный уголок», в котором можно было бы на время уходить от всего. В теоретическом смысле это – самоуглубление и самосознание, которые Гоголь считает важными элементами общественного воспитания. «Воспитываются для света не посреди света, но вдали от него, в глубоком внутреннем созерцании, в исследовании собственной души своей, ибо там законы всего и всему: найди только прежде ключ к своей собственной душе; когда же найдешь, тогда этим же самым ключом отопрешь души всех» [Т. 8. С. 248].
Религия представляется писателю лоном самовоспитания. Священнику, как и всякому человеку, нужно время, когда он мог бы поработать над самим собой, беря пример со Спасителя, который долгое время провел в пустыне, прежде чем выйти к людям учить их. И сам писатель предается уединению, погружению в свой духовный мир ради последующего возвращения к людям в более собранном, более «прибранном» виде. Уход в религию Гоголь также предпринял с целью возвращения в светскую жизнь, чтобы устраивать ее сообразно высшим велениям совести. Все прекрасное, доброе, святое, что есть у человека в душе, должно воплощаться в его делах, должно реализовываться в действительность, становиться действительно прекрасным, добрым и т.д., – не только субъективным, но и объективным. Отсюда – конкретное единство как принцип гоголевского подхода к жизненным явлениям. По отношению к художественному образу это означает требование «живости», реальности, в нравственной сфере – направленность и обращенность моральной максимы к определенному индивиду

 

 
 
– 143 –
 
непременно с раскрытием того, как именно стать человечнее и жить по совести. В подходе к религии конкретность служит опорой для противостояния отделению деятельности духовенства от учения Христа: христианский проповедник должен «жизнью и делами» проповедовать, беря в образец тех, возвысивших церковь, пастырей, которые мученической своей смертью «запечатлели истину всякого слова Христова» [Т. 13. С. 439].
Конкретное Гоголь противопоставляет абстрактному, имея в виду не отбросить, а развить абстрактное до конкретного и снять противопоставленность их. Критический анализ абстрактного он проводит в наиболее характерной сфере его проявления, в интеллекте. Среди признаков абстрактности выделяет односторонность и удовлетворенность ею; превознесение ума над другими человеческими способностями и отделение его от них; поверхностность, ригоризм и безжизненность. Ум наш ограничен и «не в силах даже оценить и постигнуть подобного нам человека», но вместе с тем «воображает, что все может понять, и не может вынести даже и малейшего упрека в своем незнаньи и несовершенстве» [Т. 12. С. 199]. Этот ум – самодовольный и кичливый рассудок – ум в его социальной повседневности, в своей ограниченной форме претендующий на общезначимость; замкнутый в односторонности и претендующий на универсальность; угодливо прислуживающий страстям и почитаемый за самостоятельный и «божественный». Все это Гоголь называет «гордыней ума» и с горечью примечает, что ум этот для человека становится святыней: «Все вынесет человек века: вынесет названье плута, подлеца; какое хочешь дай ему названье, он снесет его – и только не снесет названье дурака. Над всем он позволит посмеяться – и только не позволит посмеяться над умом своим» [Т. 8 C. 413–414]. Как видим, Гоголь изображает односторонний, а не истинный ум, изображает критически, с выработанной уже довольно сложной точки зрения,


 
 
– 144 –
 
синтезирующей в себе ряд определенностей, по меньшей мере тех, которые уже выявлены на различных ступенях развития его мировоззрения. Он сумел «собрать в кучу» черты односторонности ума и представить их в обобщенном виде, не относя все разом ни к особому действительному кругу лиц, ни к определенному человеку. И вместе с тем нельзя не почувствовать в гоголевском описании правду о человеке с таким складом ума: «Ничему и ни во что он не верит; только верит в один ум свой. Что не видит его ум, того для него нет. Он позабыл даже, что ум идет вперед, когда идут вперед все нравственные силы в человеке, и стоит без движенья и даже идет назад, когда не возвышаются нравственные силы. Он позабыл и то, что нет всех сторон ума ни в одном человеке; что другой человек может видеть именно ту сторону вещи, которую он не может видеть и, стало быть, знать того, чего он не может знать. Не верит он этому, и все, чего не видит он сам, то для него ложь... Во всем он усумнится: в сердце человека, которого несколько лет знал, в правде, в боге усумнится, но не усумнится в своем уме» [Т. 8. С. 414]. Отсюда можно сделать вывод, что Гоголь разбирается в сути ограниченного интеллекта совсем не плохо и отнюдь не поверхностно, хотя специально его и не исследует.
Гордыне ума художник противопоставляет смирение, которое мыслит не как трусливую покорность, а как сдержанность, самообладание, власть над страстями, в частности, над страстями ума: «Мы бы все были умны, светлы, в несколько раз умнее, чем мы есть, если бы умели смириться. Тогда бы сам бог правил нашими словами и действиями, а чему коснется бог, то уже премудро» [Т. 12. С. 281]. Обуздание страстей ума оберегает человека от помрачения, помогает ему прояснить умственный взор и увидеть в предмете не одну, а две совершенно противоположные стороны, из которых одна до времени не открыта; шире: помогает охватить предмет со всех сторон, а это и есть, по Гоголю, разумный


 
 
– 145 –
 
взгляд на вещи. Но он был бы немало удивлен, узнав, что такого рода тривиальные соображения, трюизмы, бросаемые им мимоходом, будут когда-нибудь с важным видом возводиться в «методологию» философского исследования.
Другим средством против впадения в интеллектуальную односторонность писатель считал сосредоточенное самоуглубление человека. По отношению к интеллектуальной сфере (уму) у Гоголя та же установка, что и к эстетической, этической, политической, религиозной и общественной – приводить все: и противоположности, и многообразие к единству и восходить к синтезирующему взгляду. Этим качеством обладает истинный ум, с его «верным тактом», умением найти «законную середину» во всем. В той мере, в какой он формируется стихийно, он представляется ему глубинным национальным свойством русского народа, обнаруживающимся прежде всего в самых низах его, в крестьянстве. В образованном сословии почти исчез этот «верный такт русского народа». Ум, даже истинный, неустойчив. Он формируется и развивается стихийно, светлеет и меркнет под воздействием страстей, случайных перемен и внешних обстоятельств. В нем самом по себе нет самосозидательного начала. «Его должность не больше, как полицейская: он может только привести в порядок и расставить по местам все то, что у нас уже есть. Он сам не двигается вперед, покуда не двигнутся в нас все другие способности, от которых он умнеет» [Т. 8. С. 265]. В.А.Жуковский в переписке с Гоголем трактовал ум как низшую способность души, поскольку он подчинен закону внешней необходимости и «ничего из самого себя не извлекает»[1].
Внутренне деятельная, формирующая себя интеллектуальная сила в человеке – не ум, а разум, «несравненно высшая» способность, достигаемая лишь

 

 
 
– 146 –
 
сознательными усилиями: «внутренним воспитанием», победой над страстями. Разум является продуктом внутренней культуры, результатом работы человека над собой. Ум формируется в обработке внешнего материала, разум – через обращенность к актам души; ум – дар природы, разум – завоевание самого человека, воспитывающего себя. «Но и разум не дает полной возможности человеку стремиться вперед. Есть высшая еще способность; имя ей – мудрость» [Т. 8. С. 265].
Мудрость не есть ни природная, данная кому-либо от роду способность, ни только продукт самостоятельной духовной деятельности. Тот, кто «уже имеет и ум и разум», может обрести мудрость не иначе, как возводя свою душу «до голубиного незлобия и убирая все внутри себя до возможнейшей чистоты, чтобы принять эту небесную гостью, которая пугается жилищ, где не пришло в порядок душевное хозяйство и нет полного согласья во всем» [Т. 8. С. 265]. Мудрость в понимании Гоголя есть универсальное постижение универсальности в предмете, хотя бы это был и невесть какой важный предмет и хотя бы результатом освоения было всего лишь краткое изречение.
Собственные гоголевские идеи, философемы, никогда не привлекали и вряд ли когда-нибудь привлекут внимание приверженцев рационалистического философствования, в котором способ понимания любви к мудрости уже отрешен от первоначального смысла слов, принятых ими в качестве своего наименования. В своих самооценках Гоголь не раз давал повод составлять пренебрежительное мнение о себе как мыслителе. Выражение, формулировка идей, проистекающих из интенсивного личного жизненного опыта, из-за трудности вызревания глубокого философского содержания представляются иногда убогими, и Гоголь отлично осознает это, прося снисхождения; ведь задача состоит в том, чтобы «большее количество людей» могло понять его, и потому он пытается выразить мысль «попроще», понимая, однако,


 
 
– 147 –
 
дело так, что «до этой простоты нужно вырасти», – и самому ему, и всем, кто «строится и воспитывается» [Т. 13. C. 335; 294; Т. 12. С. 151, 268; 449].
«Строение», или дело «души и жизни», в которое включен Гоголь, можно назвать попыткой уловить мудрость в самом процессе ее формирования, попыткой пронаблюдать за некоторыми начальными стадиями этого процесса, проанализировать не блистательные результаты его, а тернистый путь их достижения. В его понимании мудрости просвечивает вереница историко-философских ее истолкований, заключающих в себе положение, что душа (ум) человека сама по себе никакого знания не содержит, что она – tabula rasa, чистая доска, на которой запечатлевается всяческое содержание, что она зеркало огромного мира, природного и человеческого. Мудрец знает, что он ничего не знает; чем меньше мнит о себе, тем основательнее выражает субстанциальное содержание, которому предается, изрекая при этом не «свои» мысли, а мысли мира, и ожидая, что внимать будут не ему, а высшему – «мировому» – разуму, или, как высказывался Гераклит: «Не мне, но Логосу внимая...».
В этой связи надо заметить, что круг идей писателя явно тяготеет к идеалистическому объективизму, и смысл их проявляется в религиозном контексте его рассуждений, в высказываниях о Боге как всеопределяющей духовной субстанции. Следующими положениями очерчивается наиболее характерное направление его мыслей по данному вопросу: «Без воли Бога нельзя и полюбить его»; все совершается по воле Бога; «Он – высший разум». «Лучше всего молиться не о том, чтобы было все так, как хочется вам, а о том, чтобы было все так, как угодно его святой воле. Мы в неведении своем часто сами не знаем, чего просим» [Т. 12. С. 176].
В религиозной сфере, как и в других областях, Гоголь стремится достичь большей основательности, универсальности взгляда на человеческую жизнь, на «дело


 
 
– 148 –
 
души». Ради обретения «более полного взгляда» он не чуждается ни религиозной, ни иррелигиозной сферы, но пытается охватить обе и направить по единому руслу. Формируя идеал писателя-мудреца, знатока души, он вовлекает в круг мировоззренческих посылок самые разнообразные исторические, культурологические, философские начала. Ибо писатель, по его представлению, должен быть «всесторонним и полным гением», проницательным наблюдателем и учителем жизни, проповедником нравственности и носителем мудрости, оракулом своего времени и провидцем.
С целью формирования все более чистой духовности личности, ради просветления сердца и ума Гоголь углубился в изучение «лествицы» христианского совершенствования. Об этом свидетельствует его врач Тарасенков, которому писатель в последний год своей жизни рекомендовал читать сочинение Иоанна Лествичника, любимою на Руси подвижника VI в. Говорят, слова о лестнице были последними словами Гоголя. В статье «Светлое воскресенье» он использовал этот образ как видимый знак возможности достижения «верховной вечной красоты».
Мудрость в понимании Гоголя есть одновременно высшая ступень в постижении земной и небесной жизни, к которой как к своей истине должна быть устремлена земная. Причем понятие «небесной жизни» – при всем его религиозном содержании – заключает у писателя (к такому выводу приходит Е.И.Анненкова) «сугубо этическую (но одновременно, отчасти, и эстетическую) трактовку»[2]. Занимаясь «душевным делом», «душой», Гоголь углублялся в область психологии, еще не отпочковавшейся от философии. Известная русскому образованному обществу того времени немецкая философия представляется ему односторонней, абстрактно-интеллектуальной [см.: T. 8. С. 204, 205; Т. 13. С. 383)].

 

 
 
– 149 –
 
Писателя больше привлекает мироотношение, проникнутое практически-чувственной связью с миром, действительной связью, а не умозрением о ней. С другой стороны, он пытается низойти к той исторической и культурологической основе философии, которая являет не пристрастие к мудрости, а саму жизненную мудрость, выразившуюся, например, в Гомере [см.: Т. 8. С. 236–244]. Дело, конечно, не в том, чтобы повторять Гомера, полагал писатель, а в том, чтобы в новых условиях воссоздать его дух проницательности, глубокомыслия, сознательно возродить и развить почти утраченную способность целостно-духовного, а не только интеллектуального охвата действительности.
Мудрость для Гоголя не столько теоретическая, сколько практическая способность, нравственная, и «истинные мудрецы жизненного дела» уже появляются в России на «разных поприщах». Истинная мудрость – практична в высоком, нравственном смысле слова. Она – не только ради себя самой. Ее синтезирующий дух должен быть направлен на решение вопроса о распадающейся сплоченности российского общества. Нужен емкий, целостный взгляд на общество. Чтобы укрепить сплоченность, полагал писатель, надо обновить и ее, и способ ее защиты и обоснования.

 

 
 
– 150 –
 

§ 2. Взгляд на общество и общественное развитие

 
Характеризуя дифференциацию идейных направлений, выявление которой Гоголь невольно спровоцировал изданием первого тома своей поэмы, Герцен зафиксировал факт разделения на партии как славянофилов, так и антиславянистов: «Славянофилы № 1 говорят, что это апотеоза России, Илиада наша, и хвалят, след., другие бесятся, говорят, что тут анафема Руси и за то ругают. Обратно тоже раздвоились антиславянисты»[3]. Появилось множество несогласующихся между собой истолкований. Герцен увидел в этом подтверждение великого достоинства художественного произведения – в нем заключена прочная мировоззренческая целостность, ускользаемая от всякого одностороннего взгляда. Поэма вызывала и одобрение с совершенно противоположных и враждебных друг другу позиций, и неприятие – тоже. Существенными для спорящих представлялись не «Мертвые души», возбудившие полемику, но именно «те позиции, с которых производилась... оценка, та методология, которая лежала в основе тех или иных утверждений»[4].
Еще больший толчок к поляризации социально-политических ориентаций был дан «Выбранными местами», между тем как их публикацией Гоголь предполагал оказать противоположное воздействие: внести «зерно примиренья, а не раздора». Развертывание многообразия идейных позиций, появление расходящихся между собой и даже враждующих партий – т.е. того, что в социально-политическом мышлении признается движением вперед, прогрессом, писателю представилось разложением, расшатыванием вкривь и вкось коренных устоев

 

 
 
– 151 –
 
жизни. «Выбранными местами» он хотел способствовать сдерживанию распада традиционной целостности, укреплению нравственного единства нации, образцы чего усматривал в критических моментах русской истории, когда весь народ сплачивался перед лицом величайшей опасности, когда «все соединяется в один человек и делается одним телом» [Т. 8. С. 490].
Рост социальных конфронтаций, оживление общественно-политических движений в России, революционные события в странах Запада писатель воспринимает как усиление деструктивных тенденций в общественной жизни и ослабление тенденций созидательных. Он с болью переживает эту ситуацию: «Время беспутное и сумасшедшее. То и дело, что щупаешь собственную голову, не рехнулся ли сам. Делаются такие вещи, что кружится голова, особенно когда видишь, как законные власти сами стараются себя подорвать и подкапываются под собственный свой фундамент. Разномыслие и несогласие во всей силе. Соединяются только проповедники разрушения. Где только дело касается созданья и устройства, там раздор, нерешительность, опрометчивость» [Т. 14. С. 134]. Но и в поисках устроения России люди очень даже умные чересчур обольщаются формами государственного правления у других народов; замышляют перенести их на российскую почву, забывая, что образ правления «не сочиняется в головах некоторых», но образуется «нечувствительно», сам собой, «из духа и свойства самого народа, из местности – земли, на которой живет народ, из истории самого народа» [Т. 8. С. 489].
Силам дезынтеграции, воздействующим на традиционное общество, социальным, политическим, идейным конфронтациям и распрям Гоголь противопоставляет «целизну» общей жизни народа – нравственную, религиозную, культурно-историческую; полагает, что все можно поправить, воссоздавая, хотя бы в миниатюре, микроклимат прежних отношений. Наивную утопию помещичьей добродетели он развивает в житейских соображениях,

 

 
 
– 152 –
 
обращенных к графине А.М.Вьельгорской: вот бы всем нам вместе пожить в подмосковной деревне с теми самыми забытыми нами крестьянами, которые нас кормят, называя нас же своими кормильцами!.. Мы бы принялись дружно хозяйничать и «заботиться о них, а не о себе». Последствия праздности и забвения помещиками своего долга перед крестьянами Гоголь очерчивает верно: вина и наказание падут на высшие сословия. Пугачевское восстание еще не истерлось из памяти соотечественников, и, высказывая грозное предупреждение о социальном потрясении подобного рода, Гоголь напоминает о каре небесной: «Жестоко наказываются целые поколения, когда, позабыв о том, что они в мире затем, чтобы трудами снискивать хлеб и в поте лица возделывать землю, приведут себя в состояние белоручек. Все тогда, весь мир идет навыворот – и начинаются казни, хлещет бич гнева небесного» [Т. 14. С. 116].
Суждения, санкционирующие ожесточение народных низов и кару за уклонение помещичьего сословия от «истинного пути», должны предостеречь изучающих и исследующих идейное наследие писателя от поспешных заключений о гоголевской концепции единства и целостности общества как соглашательской, конформистской и компромиссной. Целостность общества ассоциировалась у писателя, как и у многих его современников, со слаженностью оркестра. Во всяком согласии и стройности его привлекает не просто гармония, но высшая гармония, к которой он стремится во всем, и больше всего ценит такое устремление в других. Связанное с этим стремлением понятие «середины» вызывало у иных современников представление об усредненности, посредственности, половинчатости, поэтому Гоголю приходилось уточнять, что под «законной разумной серединой» следует понимать ту высокую гармонию в жизни, к которой стремится человечество. Эта гармония предполагает не монотонность, а полифоничность своих составляющих, не стирание, а интенсификацию особенностей

 

 
 
– 153 –
 
каждой, и тем более не исключение, не отрицание или уничтожение одних элементов, сторон, тенденций ради господства других. Все они достойны существования и постижения в их самобытных свойствах, которые следует отличать от «односторонности». Односторонность и в образе мыслей и в поступках есть отдаление от «разумной» середины, а своеобразие – приближение к ней и подготовка ее. «К средине этой идут не поскабливаньем того и другого в той и другой партии: напротив, к ней идет каждый своею дорогою; всякое усилие гениального человека в своей области усиливает приближение всего человечества к этой середине» [Т. 13. С. 387–388]. Люди движутся к «законной желанной середине» разными дорогами. И это естественно, потому что у каждого свой природный задаток, свое преобладающее дарование, своя сфера деятельности, в которой образуется «характер индивидуала». Не в мануфактурно-машинном производстве, стирающем индивидуальные особенности личности и делающем людей похожими друг на друга «как две капли воды», а в труде индивидуалов, вносящих каждый свой неповторимый вклад в движение к «законной желанной середине», формируются личности, из которых слагается «общество, идущее вперед». Не количественный рост промышленного производства, превращающего мир в «одну мануфактурную машину», а качественное многообразие самих созидателей, «индивидуалов» служит у Гоголя фактором прогресса общества: «Без этих своеобразно работающих единиц не быть общему прогрессу» [Т. 13. С. 385].
Недостаток новейших теоретических подходов к обществу в целом Гоголь видит в том, что приверженцы их, принимая во внимание высшие, достигнутые историческим развитием социальные состояния и полагая их определяющими, игнорируют низшие, играющие подчиненную роль, так что имеют дело с определяющим, подчиняющим и высшим без определяемого, подчиненного и низшего, и одно в его оторванности от

 

 
 
– 154 –
 
другого выдают за целое. Воззрению на прогресс недостает и конкретности, целостного и всестороннего охвата действительности в ее качественно многообразных определенностях, и понимания единства, ошибочно полагавшегося лишь в последней, достигнутой на сегодняшний день, точке зрения.
Напротив, в традиционном, или, как его называет Гоголь, патриархальном взгляде содержится представление о конкретной целостности, но отсутствует новоевропейская идея прогресса. Каждая из полярных точек зрения, имея достоинства в одном отношении, поражена недостатками в другом отношении. Но нужно «разумное слитие того, что доставила человеку высшая гражданственность, с тем, что составляет первообразную патриархальность», чтобы была отражена «полно вся нынешняя современность», вся правда. Усмотреть ее дано «всестороннему и полному гению» [Т. 13. С. 383, 384]. Грядут такие времена, что «дух построенья полнейшего» проявляется как властное требование, и сильнее, нежели когда-либо прежде: «Всякая вещь просит и ее принять в соображенье, старое и новое выходит на борьбу, и чуть только на одной стороне перельют и попадут в излишество, как в отпор тому переливают и на другой. Наступающий век есть век разумного сознания; не горячась, он взвешивает все, приемля все стороны к сведенью, без чего не узнать разумной средины вещей. Он велит нам оглядывать многосторонним взглядом старца, а не показывать горячую прыткость рыцаря прошедших времен» [Т. 13. С. 361].
Имеет смысл выделить две формы отношения Гоголя к позиции, противоположной его концепции целостности. В одном случае он отделяет единство и позицию единства от розни и позиции непримиримости, считая борьбу «озлобленных партий» между собой явлением временным, преходящим: «сегодня гегелисты, завтра шеллингисты, потом опять какие-нибудь исты». Непрестанная смена мод. Бег опрометью. Тем же, которые


 
 
– 155 –
 
поставлены стоять недвижно у огней истины, не подобает увлекаться общим потоком, хотя бы даже с целью образумить тех, которые мчатся. Пусть их мчатся. Пусть состязаются. Этим намечена у Гоголя первая форма отношения к ним: «Не опровержение минутного, а утверждение вечного» [см.: Т. 12. С. 214].
Но в таком случае единство не объемлет всего и оказывается только одной стороной некоторого всеединства, противостоящей другой – стороне разлада, самим отстранением от которой это единство включается в общий разлад, впадает в односторонность, противоречащую единству. Следовательно, либо единство само есть одно из направлений, либо оно есть более высокое единство, всеединство, перекрывающее противоположности между согласованностью и разногласиями. Чтобы оградить точку зрения единства от статуса одного из «грызущихся» между собой направлений, Гоголь стремится откорректировать ее, превратить отношение к тем, кто упорствует в своих односторонних взглядах, в более сдержанное, сделав вместе с тем свою точку зрения более доступной и понятной для «плохо видящих». Путь к сближению и взаимопониманию – самокритика: «Да и точно ли так сильно виноваты плохо видящие в том, что они плохо видят? Если ж они, точно, в том виноваты, то правы ли мы в том, что подносим прямо к их глазам нестерпимое количество света и сердимся на них же за то, что слабое их зренье не может выносить такого сильного блеска? Не лучше ли быть снисходительнее и дать им сколько-нибудь рассмотреть и ощупать то, что оглушает их, как громом?» [Т. 12. С. 475].
Гоголь склонен к разработке второго, всеобъемлющего взгляда на единство. Он надеется, что интенсификация первого, уже принятого им взгляда, проложит путь ко второму, а сила истины заставит приумолкнуть тех, кто сражается друг с другом.
Чтобы не превращалась в междоусобную грызню полемика вокруг его книги, Гоголь стремится повернуть
 

 

 
 
– 156 –
 
интерес и внимание читателей и критиков к затрагиваемым в ней насущным общественным вопросам в надежде, что совместное обсуждение их и углубление в них приведет к общей истине, которая будет способствовать взаимному согласию. Ибо время наступило такое, когда более нужны статьи не «нападательные или защитительные», а «уяснительные». С этими же замыслами писатель обращается к Н.М.Языкову: «... более следует углублять саму истину, чем препираться об истине. Тогда будет всем видней, в чем дело, и невольно понизятся те, которые теперь ерошатся» [Т. 12. С. 475]. Белинский, причисляемый Гоголем к тем, которые «ерошатся», напомнил писателю в зальцбруннском письме, что речь идет о слишком важном предмете, чтобы не «ерошиться»: об истине, о русском обществе, о России.
Правомерно ли принижает Гоголь значимость конфронтации передовых и консервативных позиций в борьбе за истину, которая, как говорят, вне споров и борьбы не рождается и не утверждается? Известно, что «передовой» взгляд устремлен к утверждению не абсолютной, а исторически относительной истины, но именно поэтому он представляется писателю частичным, неполным. Те, кого принято называть «передовыми», на самом деле люди просто односторонние, увлекающиеся каким-нибудь текущим моментом. Гоголь реинтерпретировал это понятие, вскрывая в нем более высокий и, насколько возможно, неполитический смысл: «Передовые люди не те, которые видят одно что-нибудь такое, что другие не видят, и удивляются тому, что другие не видят; передовыми людьми можно назвать только тех, которые именно видят все то, что видят другие (все другие, а не некоторые), и, опершись на сумму всего, видят то, чего не видят другие, и уже не удивляются тому, что другие не видят того же» [Т. 12. С. 298].
Намерению глубже обосновать точку зрения единства и целостности неизбежно должны сопутствовать

 

 
 
– 157 –
 
попытки реализовать вторую форму отношения к тому, что «задорствует» и противоречит этой точке зрения: попытки проанализировать позицию борьбы и размежевания и найти в ней положительное и основательное, а не только деструктивное. У представителей борющихся идейных партий Гоголь вынужден признать наличие какой-то неведомой ему истины, по крайней мере часть истины, и он соглашается, что не все у них ложно и что, «к несчастию, не совсем без основания их некоторые выводы» [Т. 12. С. 476], в том числе и «их некоторые выводы», касающиеся его собственного взгляда.
Гоголь учитывает критические аргументы Белинского против основных положений «Выбранных мест», но не с тем, чтобы полностью отказаться от своей идеологической позиции, а чтобы модифицировать ее: охватить ею противоположные ей тенденции в русской общественной мысли, хотя бы они были и односторонними. Для построения более полного единства, считает художник, его взгляд был до сих пор недостаточно развит и потому представился теперь столь же односторонним. «И вы и я перешли в излишество... – пишет он Белинскому. – Точно так же, как я упустил из виду современные дела и множество вещей... точно таким же образом упустили и вы... Как мне нужно узнавать многое из того, что знаете вы и чего я не знаю, так и вам тоже следует узнать хотя часть того, что знаю я и чем вы напрасно пренебрегаете» [Т. 13. С. 361]. Свои «излишества» и упущения писатель готов после «сокрушительной» истории с его книгой преодолеть. Он находит, что в каждой из «критик» против него «есть своя справедливая сторона», хотя все они неполны, каждая содержит «несоображение многих сторон», тогда как в «Выбранных местах» есть по меньшей мере «следы» взгляда более полного [Т. 13. С. 374].
Особый интерес представляет попытка Гоголя охватить единство в его временном развитии, сочетать старое и новое, критически выверяя новое с точки зрения

 

 
 
– 158 –
 
старого, а старое – с точки зрения нового. Он всегда считал, что «прежде, чем вводить что-либо новое, нужно не как-нибудь, но в корне узнать старое; иначе примененье самого благодетельнейшего открытия не будет успешно» [Т. 8. С. 436]. В общественном развитии его больше привлекает ненасильственное, органичное продвижение, когда «строенье нового исходит из духа самой земли, из находящихся среди нас материалов» [Т. 13. С. 323]. В таком случае настоящее предстает органичным сочетанием старины и новизны, т.е. в нем старое не ушло в прошлое, новое же – не только в грядущем, но уже есть, и потому настоящее – самая насыщенная категория, богаче, чем современное.
Что касается прошлого, то Гоголь и сам умеет ярко воссоздать его для настоящего («Тарас Бульба»), вызволить из забвения, сделав его живым достоянием своих современников, и в одном из писем Языкову зовет поэта вывести картину прошедшего для вразумления настоящего, да так, чтобы «почесался в затылке современник».
Настоящее должно быть творческим воспроизведением минувшего и творческим порождением будущего. Гоголь чувствует величайшую ответственность за настоящее. Правильная забота о настоящем есть вместе с тем и попечение о будущем, которое является следствием настоящего. Настоящее есть не состояние, а некоторая напряженность и вместе с тем разрядка напряженности, актуализация альтернативного выбора. Каждый момент есть акт решения, переход в бытие того, чему мы, люди, решаем дать бытие, и переход в небытие того, чему мы, люди, отказываем в бытии своим выбором.
Покуда человека не покидают силы к добру (то же: к высшему, прекрасному, божественному), ему нечего страшиться за будущее; напротив, нравственная расслабленность порождает неуверенность и опасения за будущее. Отсюда понятно гоголевское наставление людям, все мысли которых направлены к тому, чтобы избегнуть чего-то угрожающего в будущем: «Не будущего,

 

 
 
– 159 –
 
но настоящего опасайся. О настоящем велит нам заботиться бог. Кто омрачается боязнью от будущего, от того, значит, уже отступилась святая сила. Кто с богом, тот глядит светло вперед и есть уже в настоящем творец блистающего будущего» [T. 8. C. 348].
У Белинского виды на будущее России хотя и недостаточно четки, но все же безусловно оптимистичны («Завидуем внукам и правнукам...»). У Гоголя дело обстоит сложнее. Он, правда, чувствует мощный порыв России к чему-то неведомому, какую-то богатырскую способность народа к великому свершению, готовность вступить на необычайное поприще, которое изумит мир. Но что это за поприще? К великому добру или к великому злу? «Русь, куда же несешься ты? Дай ответ. Не дает ответа». Летит Русь-тройка, все вокруг, мелькая, проносится мимо, «и что-то страшное заключено в сем быстром мельканье», вскрикивает «в испуге остановившийся пешеход». Это движение вызывает и восторг, и трепет, и подъем вдохновения, и ужас. Мчится Русь, что бойкая необгонимая тройка, «мчится вся вдохновенная богом», а в бричке – Чичиков, и потому восхищение переплетено с отчаянием перед неведомым будущим. Временами перед взором писателя будущее как бы затуманивается. Конечно, его не покидает непреклонная вера в предназначение России осуществить великую всемирную миссию, но, уверенный в этом, он не в силах проникнуть в характер предстоящего исторического свершения своего народа. В чем оно будет заключаться? В великом благодеянии или – если не побояться слова и быть точным в передаче опасения Гоголя – в великом преступлении? Порой у писателя начинают невольно вырываться тревожные и мучительные переживания за грядущие времена: «Будущее страшно; все неверно». Кажется, что его самого постигают те несчастные мгновения разлученности с настоящим, которых он советует другим остерегаться; от утраты «чувства настоящего» перед ним самим заволакивается будущее. Ведь он определенно

 

 
 
– 160 –
 
заявляет: «Стоит только попристальнее вглядеться в настоящее, будущее вдруг выступит само собою. Дурак тот, кто думает о будущем мимо настоящего» [Т. 8. С. 320]. Это и составляет концепцию Гоголя, не колебимую временными переживаниями и настроениями.
Тот, кто желает «очиститься» от «пошлости» настоящего, прячется от него, воспаряя мыслью в радужное будущее, того уже покинуло чувство непрерывного временного развития: отвлеченность от настоящего приводит лишь к отвлеченному представлению о будущем, отторгнутом от настоящего и не связанном с ним никаким переходом. Признание непрерывности времен имеет у Гоголя нравственное обоснование, без которого связь времен распадается: «Оттого и беда вся, что как только, всмотревшись в настоящее, заметим мы, что иное в нем горестно и грустно, другое просто гадко или же делается не так, как бы нам хотелось, мы махнем на все рукой и давай пялить глаза в будущее... Оттого и будущее висит у нас у всех точно на воздухе: слышат некоторые, что оно хорошо,... но как достигнуть до этого будущего, никто не знает. Оно точно кислый виноград. Безделицу позабыли! Позабыли все, что пути и дороги к этому светлому будущему сокрыты именно в этом темном и запутанном настоящем, которого никто не хочет узнавать: всяк считает его низким и недостойным своего внимания и даже сердится, если выставляют его на вид всем» [Т. 8. С. 320].
Поэтому Гоголь требует более пристального внимания к настоящему, мужественного его принятия, и настойчиво просит, чтобы самого его, во время пребывания за границей, вводили «в познание настоящего», в положение дел на родине, и, не смущаясь, подавали ему «всякую мерзость». «Пока я еще мало входил в мерзости, описывает он собственный путь в письме А.О.Смирновой (6 июня 1846 г.), – меня всякая мерзость смущала, я приходил от многого в уныние, и мне становилось страшно за Россию; с тех пор, как я стал

 

 
 
– 161 –
 
побольше всматриваться в мерзости, я просветлел духом; передо мною стали обнаруживаться исходы, средства и пути» [Т. 8. С. 320]. Гоголь бранит А.О.Смирнову за склонность, закрыв глаза на печальное настоящее, уповать на будущее, полагаясь лишь на милосердие Бога. Будущее зависит от нас, от наших теперешних решений и усилий, нашей деятельности. Существует свобода человека, которому Создатель предоставил действовать хорошо или дурно[5]. Человек сам творец будущего. Передача судьбы целиком в руки Бога порождает душевную лень, отваживает от усилий к претворению лучшего будущего, которое не придет само собой, без нашей «нынешней» активности. Гоголь проповедует эти идеи, не отказываясь в то же время от своего глубокого убеждения о Боге как владыке времен, в руках которого – «все»: и настоящее, и прошедшее, и будущее.
Трудность в понимании гоголевского воззрения заключается в том, что принцип человеческой активности у него культурологический, нравственный, а не политический, и не имеет ничего общего с точкой зрения размежевания и борьбы, в которую пытались втянуть писателя представители разных партий, склоняя четче определиться: стать более последовательным союзником их или более последовательным противником. Его позиция как принципиально отличная от прочих оказывается недоступной их пониманию, кажется им неопределенной, компромиссной, притом в вопросах, по которым компромисс представляется невозможным.
В обширной переписке Гоголя остается мало приметным письмецо к А.М.Вьельгорской, где он поверяет о самом глубинном своем духовном оплоте, о последней опоре своей позиции: «Но если я не смущусь ничем и пребуду тверд среди явлений возмущающих и, не упавши духом, буду в силах, посреди потрясающей бестолковщины времени, удержаться на своем мирном поприще

 

 
 
– 162 –
 
литературном и быть певцом мира и тишины посреди брани, то это будет истинное чудо, милость божья, которой и надеяться не смею, но о которой просить все-таки хочется» [Т. 14. С. 72].
Приверженцы определившихся направлений общественной мысли не понимали, что борьба между ними есть объективированное выражение спора, происходящего в Гоголе с самим собой. Но он не вступает в открытую идейную борьбу, оставаясь внутренне полемичным и решая противоречия сначала в себе. Чем более расширялся охват писателем современности с своей точки зрения, предназначенной скрепить все в прочное единство, тем очевиднее сказывались на нем самом силы центробежные, влекущие к разрыву. Он остро чувствовал притязания к себе со стороны представителей расходящихся между собой идейных партий, страдал от непонятости и предостерегал: «Не судите обо мне и не выводите своих заключений: вы ошибетесь подобно тем из моих приятелей, которые, создавши из меня свой собственный идеал писателя, сообразно своему собственному образу мыслей о писателе, начали было от меня требовать, чтобы я отвечал их же созданному идеалу» [Т. 8. С. 298].
Время жизни Гоголя было временем сбрасывания покровов с «таинственных» явлений в мире, в человеческой жизни, в самом человеке. Гёте хорошо уловил дух этого движения, изобразив Фауста в завязке своей трагедии занятым разгадкой таинственного слова о начале бытия, а в развязке – приходящим к разгадыванию смысла человеческого существования. Гегель углублялся в загадочные явления духовной жизни и его «Феноменологию духа» по справедливости называют «путешествием за открытиями». Гегель привлек внимание к тому обстоятельству, что ответом на загадку, заданную Сфинксом человеку, является сам человек и, разгадывая ее, он разгадывает самого себя. В это время разгадывания тайн и разоблачения различных иллюзий

 

 
 
– 163 –
 
и заблуждений Гоголь был занят «разгадыванием» души человека. В художественном творчестве он посредством юмора разгадывает характеры других людей и свой собственный. В нравственных исканиях он шел к разгадке и себя, своего призвания и назначения всякого человека, человека вообще. В религиозной сфере он искал разгадки человеческой природы и смысла жизни. Разгадкой чуда воскресенья Христа стало для Гоголя духовное воскресение человека. В статье «Светлое воскресенье» он ведет речь о воскресении Христа как символе возрождения человечности в человеке – такова для него современная разгадка библейского мифа. Разгадка чего-либо всегда означала для писателя так или иначе разгадку также и себя самого. Во всех случаях он устремлял человека к себе самому, человек сам для себя и загадка, и разгадка. Гоголь был для современников зеркалом их душ, живой их разгадкой, но сам оставался и остается по сей день во многом неразгаданным, осудив, по-видимому, людей на то, чтобы они его объясняли. Но он указал путь, как постичь его: надо только взглянуть очень глубоко в свою душу. Гоголь призывал к самопознанию и способствовал пробуждению этой способности, за что И.С.Тургенев принес ему слова благодарности: «Для нас он был более чем только писатель: он раскрыл нам нас самих»[6].







Примечания


[1]См.: Жуковский В.А. Эстетика и критика. М., 1985. С. 329.
[2]Анненкова Е.И. Гоголь и декабристы. С. 112.
[3]Герцен А.И. Собр. соч. В 30 т. Т.2. М., 1954. С. 220.
[4]Кошелев В.А. Эстетические и литературные воззрения русских славянофилов(1840–1850-е годы): Л., 1984. С. 137.
[5]См.: Гоголь в воспоминаниях современников. М., 1952. С. 469.
[6]Тургенев И.С. Полн. собр. соч.: В 28 т. М., 1961. Т. 2. С. 394.