Институт Философии
Российской Академии Наук




  Введение
Главная страница » » Лазарева А.Н. Духовный опыт Гоголя. М.: ИФ РАН, 1993. » Введение

Введение

 
 
–  3  –
 

ВВЕДЕНИЕ

 
Николай Васильевич Гоголь (1809–1852 гг.) вошел в историю культуры как художник слова и остался мало известен как мыслитель. Его воззрения в отечественной литературе рассматривались несистемно и не в их своеобразии, а по контекстам, главным образом в отношении к взглядам представителей революционно-демократического течения в общественно-политической мысли, и с точки зрения воздействия его произведений на формирование антикрепостнических настроений в обществе. Даже художественные создания Гоголя недостаточно изучены в аспекте их философско-мировоззренческого содержания.
Впервые проблема мировоззрения Гоголя встала после выхода в свет «Выбранных мест из переписки с друзьями» (1847 г.) и четко была обозначена в знаменитом зальцбруннском письме В.Г.Белинского к Н.В.Гоголю[1]. Доступ к проникновению в духовный мир Гоголя «неистовый Виссарион», подобно Александру Македонскому, разрубившему гордиев узел, открыл решительным рассечением души поэта: Гоголь до «Переписки» и Гоголь со времени «Переписки». Приняв за критерий оценки воззрений общественно-политическую позицию, Белинский объявил о резком переломе в отношении писателя к самодержавию, крепостному праву, церкви и гневно осудил это как поворот в сторону реакции. Критик выделил в духовном мире Гоголя

 

 
 
– 4 –
 
художественную и интеллектуальную стороны и дал им полярные оценки: великий художник и никудышний мыслитель[2]. К этому жесткому разграничению Белинский добавил и другие: Гоголь – писатель и Гоголь – утративший со времени «Переписки» художественный дар проповедник мистицизма, аскетизма, пиетизма, пособник деспотизма, защитник лжи и безнравственности, под религиозным покровом выдаваемых за истину и добродетель.
Из социального критицизма, пронизывающего комедию «Ревизор» и поэму «Мертвые души», Белинский выводил следствия в направлении революционного демократизма, предполагая в писателе тяготение и близость к убеждению в необходимости радикального изменения существующей в России общественно-политической структуры. Но Гоголь, как известно, воспротивился такому прочтению своих творений. Он не отказался от прежнего критического отношения к российской действительности, но в «Выбранных местах» с большей определенностью высказался против идеи разрушения. Революционный демократ понял и истолковал это как проповедь охранительной идеологии, как измену прежнему обличительному направлению и был возмущен до глубины души. Не он один. А.И.Герцен оценил «Переписку» как духовное падение Гоголя.
Π.Я.Чаадаев видел в творчестве Гоголя только то, что хотел видеть, – дух разрушительной критики. Но с

 

 
 
–  5  –
 
выходом в свет «Выбранных мест» философ признал, что опрометчиво принимал писателя за единомышленника. Своими обличениями Гоголь в художественном творчестве «резко нам высказал нашу грешную сторону»[3], – только «сторону». Дух своего первого «философического письма», дух деструктивной критики, «басманный философ» проецировал на гоголевского «Ревизора»: «Никогда ни один народ не был так бичуем, никогда ни одну страну не волочили так в грязи, никогда не бросали в лицо публике столько грубой брани»[4]. Но разве хоть слово грубой (или даже не грубой) брани брошено публике или кому бы то ни было в комедии? Неужели устремлять людей к преодолению пороков означало у Гоголя «волочить страну в грязи»? Разве бичевание пороков то же, что бичевание народа? Чаадаев вовлек себя в ложную альтернативу: «Я предпочитаю бичевать свою родину, предпочитаю огорчать ее, предпочитаю унижать ее, только бы ее не обманывать».[5]
Гоголевский пафос совсем в другом – не в бичевании России и народа, а в бичевании пороков.
Представители охранительной идеологии (Ф.В.Булгарин и др.) приветствовали появление гоголевскою публицистического произведения и восхваляли его как доказательство примирения писателя с существующим социальным строем[6]. Иначе говоря, они принимали концепцию «двух Гоголей», но с противоположной оценкой.
Близкие писателю по духу современники знали, что перемена в его взглядах, его «духовное преобращение», произошло не в одночасье и появление «Переписки» для них было не внезапностью, а свершением «ожиданного события». П.А.Вяземский в статье «Языков – Гоголь» взялся разоблачить мнение о духовном переломе» в Гоголе.

 

 
–  6  –
 
Писатель разрывал с той частью прошлого, которое создали вокруг него его неумеренные почитатели и подражатели, «бешеные приверженцы», все его начинания испортившие тем, что олицетворили в нем «какое-то черное литературное знамя», поставив главою школы отрицательного направления в литературе, «литературе укорительной, желчной и между тем мелко придирчивой... бросились унижать, безобразить человека и общество, злословить их, доносить на них»[7]. Не приемля слишком резкое разведение Белинским «прежнего» (т.е. до «Переписки») и «нынешнего» Гоголя, Вяземский искал умеренного и уравновешенного, даже компромиссного решения, «прекрасной сделки»: художественность и религиозность не противоречат друг другу, более того, искусство должно вести к религии.
С таким требованием солидаризировался почвенник Ап.Григорьев. Высоко оценивая художественное творчество Гоголя, все же настоящую заслугу его он видел в усилиях привести современников «к полному христианскому сознанию»[8]. Мировоззрение писателя критик попытался понять как органичное целое. Взгляды автора «Ревизора» Ап.Григорьев рассматривал в развитии. «Выбранные места» – не качественно иное направление, а продолжение одного и того же «дела жизни» Гоголя-писателя и Гоголя-мыслителя. Поверхностен тот взгляд, который улавливает в «Ревизоре» и «Мертвых душах» только угрюмо-враждебное отношение к окружающей действительности[9]. Вглядитесь глубже, призывает критик, и вы увидите, что в этих произведениях просвечивает любовь и «сияние вечного идеала», что в их

 

 
–  7  –
 
основе не вражда и мрак, а примирение и очищение, делающие излишними разговоры о переломе в воззрениях писателя и возведение стены между «Перепиской» и художественными созданиями Гоголя.
Славянофил И.С.Аксаков (в статье «Несколько слов о Гоголе») попытался проникнуть в сложный духовный мир Гоголя, этого, по его определению, монаха-художника, христианина-сатирика, аскета и юмориста, исходя из понимания мировоззрения писателя как противоречивого единства. Но это не снимало вопроса о том, что же в творчестве автора «Мертвых душ» и «Переписки» является определяющим – художественность или религиозность?
Истолкование «единого» Гоголя с христианской точки зрения предпринял архимандрит Феодор (А.М.Бухарев). «Переписку» он расценивал как «последний, самый естественный плод или последнее звено», до которого дошло «стройное поэтическое и духовное развитие» Гоголя[10]. Бухарев, однако, смущен был тем, что прежние свои сочинения писатель объявил «бесполезными»: разве своею сатирой Гоголь не подготавливал мирян к христианскому осознанию грехов и сам не созревал духовно, возводя искусство к «закону Христову» и становясь во все более полной мере «поэтом православным»?
С совершенно иной позиции представление о «едином» Гоголе принял Н.Г.Чернышевский. Он задается вопросом, достаточно ли глубоко и полно постигаем мы творчество писателя, когда игнорируем или элиминируем его «образ мыслей»? Революционный демократ имел возможность (каковой не было у Белинского) проанализировать развитие образа мыслей писателя не только на основе его опубликованных произведений, но и по эпистолярному (хотя и

 

 
 
–  8  –
 
неполному) наследию. Взгляды Гоголя в «Выбранных местах»[11] представлялись ему уже не внезапным поворотом в мировоззрении, но результатом постепенных перемен, обусловленных кругом чтения и общения с людьми мистико-религиозной ориентации. Принципиальная оценка «Переписки» Чернышевским: «Книгу... нельзя оправдать: она лжива»[12], – существенно сходна с оценкой, данной Белинским и Герценом, но в подробностях трактовки есть значительные расхождения.
На основе уцелевших глав второго тома «Мертвых душ» Чернышевский заключает, что автор «Выбранных мест» «вовсе не убивал» в себе прежнего великого писателя, не изменял себе как автору «Ревизора». «Высокое благородство сердца, страстная любовь к правде и благу всегда горели в душе его... страстною ненавистью ко всему низкому и злому до конца жизни кипел он»[13]. И Чернышевский устанавливает единство «раннего» и «позднего» Гоголя в неизменно преследуемой писателем цели исправления «общественных недостатков». Следовательно, единство воззрений – в этическом пафосе. Несогласие с идеями «Выбранных мест» не помешало

 

 
 
–  9  –
 
Чернышевскому признать в писателе незаурядного мыслителя[14].
Либеральные публицисты и историки литературы исходили из представления о раздвоенности духовного мира Гоголя: в политическом плане характеризовали его как чистокровного консерватора и верноподданного (Н.А.Котляревский), а мировоззрение – как средневековое, религиозно-набожное (А.М.Скабичевский). В.Н.Мочульский даже лишал общественного содержания вопросы, поставленные в «Переписке», утверждая, что они удовлетворяли только «частным интересам». Историк литературы А.Н.Пыпин пытался объяснить «двоякую природу» Гоголя – человека и поэта – как отражение в личной судьбе борьбы двух сторон общественного развития: как великий талант он принадлежал к его прогрессивной стороне, тогда как его теоретические понятия не шли дальше обиходного консерватизма. Его инстинкт вел его по той дороге, где были истинные задатки общественного самосознания... работа теоретическая была ему непосильна[15].

 

 
 
–  10  –
 
На переломе двух столетий была предпринята попытка реабилитации «Выбранных мест». В своих «Литературных заметках» А.Волынский заявил, что это – «оклеветанная, замечательная книга... которою Россия может гордиться перед всем светом»[16]. В отношении к публицистическому произведению Гоголя обозначилась новая напряженность. Если, например, Π.Матвеев утверждал, что «Выбранные места» «значительно опередили свое время»[17], то В.Богучарский настаивал, что это сочинение – безусловно подлежащая «забвению вещь»[18]. Пальма первенства в сокрушительных нападках, в хуле на «Выбранные места» и в предречении им судьбы забвения в памяти потомков несомненно принадлежит автору знаменитого письма к Гоголю: «Вы только омрачены, а не просветлены... Не истиной христианского учения, а болезненною боязнью смерти, чорта и ада веет от Вашей книги». В этом же письме неистовый Виссарион неофициально ославил писателя («или Вы больны, и Вам надо спешить лечиться; или – не смею досказать моей мысли») так же, как официально ославлен был на всю Россию автор «Философических писем» инсинуациями насчет того, что он «того».
Гоголь расценивал свои «Выбранные места» как «пробный оселок», на котором судящий о затронутых в них проблемах невольно раскроет свою сокровенную сущность, т.е. книга должна побудить всякого самоопределиться. У Белинского, задетого за живое этой книгой,

 

 
 
–  11  –
 
так и произошло. В пылу негодования он невольно и как бы рикошетом задел и себя: «Бестия, наш брат, русский человек». Кто бы мог подумать, что оброненные в гневе фразы о болезненной религиозности, мракобесии, смерти, черте и аде в незабвенном письме Белинского, спровоцированном «Перепиской с друзьями», будут со временем положены в основу мрачного воззрения на российскую действительность – всю, включая художественные творения Гоголя и его личность.
Один из крупнейших представителей «богоискательства» в России Д.С.Мережковский передал нам все, и даже больше того, что можно обозреть в творчестве писателя, через призму сатанологии. Мы узнаем, что единственный предмет гоголевского творчества – черт как явление «бессмертной пошлости людской», явление «безусловного, вечного и всемирного зла»[19], а тайный смысл «Ревизора» и «Мертвых душ», как оказывается, состоит в том, что сам черт в образе Хлестакова или Чичикова плетет свою вечную, всемирную «сплетню»[20].
Получалось, таким образом, что Гоголь-художник занят преимущественно темой антихриста, Гоголь-моралист – темой Христа.
По верному наблюдению современного гоголеведа, в начале нашего века со словами «бесовщина», «сатанизм», «чорт» вошло в моду «заигрывать». «При том зачастую материалом выбиралось наследие безответных поневоле умерших. Вряд ли кто-либо пострадал от такого обращения больше, чем Гоголь»[21]. В таком освещении само название эссе Мережковского «Гоголь и чорт» приобретает особый смысл. «Моральное зло» или «грех» кажутся автору слишком бледными словами для выражения

 

 
 
– 12 –
 
изворотливой, коварной и могуществснной силы. Жизнь и творчество Гоголя представлены Мережковским как неустанная борьба с «нечистым», то и дело воплощавшимся через его же собственный художественный дар. Если в переписке между Гоголем и Шевыревым обсуждалась тема как «посмеяться над чортом», то, по Мережковскому, получилось обратное: «Увы, теперь мы знаем, кто над кем посмеялся»[22], – черт над Гоголем посмеялся.
Следующий шаг сделал В.В.Розанов, объявивший, что чёртом-то был сам автор «Мертвых душ». Он рекомендует поступить с писателем безжалостнее, чем Мережковский, и жестче, чем Православная церковь с Л.Толстым, – отлучить не только от Православной церкви, но и от христианства вообще. На том основании, что Гоголь «любил мир и нас привязывал к миру», его нельзя, утверждает Розанов, «инкрустировать» в Евангелие; «его просто надо выкинуть» из христианства, да и дело с концом[23], хотя оговаривается, что такой вывод возможен не с «земных точек зрения, а... с монашеской».
В «Мертвых душах» Розанов ощущает «дьявольское могущество»[24], вводящее в безумие. В самом писателе он находит «исключительное безумие», но не медицинское, а особого рода – «метафизическое»: безумствует не мысль, а воля, сердце, совесть, «грех» в нас, «святость» в нас. И заключает: «Гоголь никогда не менялся, не перестраивался. Он был всегда таким, каким родился, – и только рос. Рос... в безумие свое, в тоску свою»[25]. Единство духа Гоголя, следовательно, – в неизменном росте метафизического безумия. С «безумием» Гоголя связывает

 

 
 
– 13 –
 
Розанов и его «тайну». Состоит она «в совершенной неодолимости всего, что он говорил в унизительном направлении, мнущем, раздавливающем, дробящем», тогда как лирический пафос в нем был «просто так», вне черт его таинственного гения, гения «с зловещей звездой над собой, пожалуй – с черной звездой в себе»[26]. В свойственном ему афористическом стиле изображает Розанов пришествие Гоголя в мир: «Море русское – гладко, как стекло... Дьявол вдруг помешал палочкой дно: и со дна пошли токи мути, болотных пузырьков... Это пришел Гоголь. За Гоголем все. Тоска. Недоумение. Злоба, много злобы»[27]. Философ приписывает писателю исключительно негативистскую миссию по отношению к России: «Россия была, или, по крайней мере, представлялась сама по себе «монументальною», величественною, значительною: Гоголь же прошелся по всем этим «монументам», воображаемым или действительным, и смял их все, могущественно смял своими тощими, бессильными ногами, так что и следа от них не осталось, а осталась одна безобразная каша»[28]. И Розанов выговаривается до конца, без всяких недомолвок: «Архиерей «мертвечины»… «идиот»... «Фу, дьявол! – сгинь!» ... «Сгинь, нечистый!»... «Никогда более страшного человека... подобия человеческого... не приходило на нашу землю»[29].
Не только в Гоголе, но и в Христе Розанов смог вообразить и возгласить отсутствие добра (см.: письмо к Б.А.Грифцову 24.04.1911) и возгорелся в своем анти-Христовом бунте яростной злобой и лютой ненавистью к обоим. В письме к П.Б.Струве незадолго до кончины

 

 
 
– 14 –
 
он признается: «Я всю жизнь боролся и ненавидел Гоголя»[30]. И все-таки порой у Розанова невольно оформляются в самопризнания результаты рефлексии над своим способом видения: «Как много во мне умерщвляющего»; над своим безразличием к нравственности: «Я не враждебен нравственности, а просто «не приходит на ум»[31]. Видимо, Гоголь был прав, предрекая, что в суждениях о нем люди будут раскрывать себя, свои существенные черты и свойства.
Н.А.Бердяев расширил взгляды Мережковского и Розанова. Он перевел их восприятие Гоголя из индивидуально-психологического плана в общественно-исторический и попытался приложить его к революционному процессу в России. В статье «Духи русской революции», открыв тему борьбы дьявола с Богом в душе и творчестве Гоголя, философ сразу же ограничивает ее, сосредоточиваясь на анализе «темных, злых» сил. Только их. Бог оставлен в стороне. Все внимание приковано к «жуткости» гоголевского творчества, понятого как «художественное откровение зла», и не столько социального, сколько «метафизического и внутреннего, специфически связанного, по мнению Бердяева, со всей последующей русской историей. Все те отрицательные стороны, которые в самом «духовном ядре» русского племени дано было прозреть Гоголю, не изживались, а только раскрывались, проступали наружу. Надежды на очистительную силу революции оказались тщетны. «В революции раскрылась все та же старая, вечно гоголевская Россия, нечеловеческая, полузвериная Россия харь и морд»[32]. Никакого просвета к добру. Между тем философ верил в преображение русской души, надеялся на «истинную духовную революцию в России». На чем основаны его надежда и вера? Из мрака и зла ничего светлого

 

 
 
– 15 –
 
и доброго не получится. Зло плодит только зло. Возникающее здесь затруднение отчасти снимается вместе с разоблачением той коварной иллюзии, против впадения в которую не раз остерегали. Розанов напоминал об эффекте от гоголевского изображения России: от невероятной силы и яркости образов зрители ослепли и на минуту перестали видеть действительность, перестали понимать, что «Мертвые души» не есть полнота живой жизни. Бердяев этому не внял. Обманутое свое видение он обратил и на писателя, и на окружающую его жизнь: «Он (Гоголь) нигде не видел добра, не видел образа человека»[33]. Но это потому, что такова, по Бердяеву, была сама действительность: «В России было так мало образов человеческих, подлинных личностей, так много лжи и лжеобразов, подмен, так много безобразности и безобразности[34]. В таком случае почему Гоголь мог выходить из состояния подавленности всею этой мерзостью, преодолевать страдание, обращать его в мужественное настроение, выражаемое столь любимым им словом «Вперед!»? Откуда он мог черпать силы для этого? Ведь не из одного же субъективного настроения. Он верил, что от кого-то на Руси излетит в нужное время такой призыв и кто-то с готовностью откликнется на него!
Надежда и вера не могут появиться из принципа, прилагаемого Бердяевым к рассмотрению духовного мира и духовного опыта Гоголя, как не могут они появиться из чаадаевской пустой декларации о великом будущем русского народа. Твердое убеждение, что «русскому народу предстоит духовное перерождение»[35], почерпается совсем из другого источника – из имманентного способа видения проблемы. В какой мере обладал им философ и как это сочеталось с уже рассмотренным его подходом? Бердяев по меньшей мере не

 

 
 
– 16 –
 
чуждался имманентного подхода и прямо формулировал: «Нужно быть в национальности, участвовать в ее творческом жизненном процессе, чтобы до конца знать ее тайну»[36]. Так и для постижения Гоголя нужен соучаствующий с ним, со-видящий взгляд.
«Гоголь... принадлежит к числу тех писателей, – отмечал Чернышевский, – любовь к которым требует одинакового с ними настроения души, потому что их деятельность есть служение определенному направлению нравственных стремлений»[37]. Видение же извне, стороннее, окутывает мглой, превращает в «тайну» нравственный настрой Гоголя, его нравственные установки, добро в нем.
И вот, покуда Бердяев «пребывает в национальности», соучаствует в ней, он видит прекрасные стороны души своего народа, его высокую нравственную сущность: видит душу дарящую, а не отнимающую, упоминает о терпимости, бескорыстии, великодушии как национальных чертах[38]. Видит также, что эти свойства неискоренимы в русском народе, хотя и попраны. Россия нуждается в нравственном исцелении, и Бердяев верит в ее способность к самоисцелению. Верит, пока внутренне приобщен к ней. Но в полной мере развить имманентный подход к творчеству Гоголя ему не удалось, поэтому писатель предстал перед ним под подозрительным и недобрым прищуром, художником отрицания, разрушения, зла. Этому внешнему видению остался чужд гоголевский вопль: «Друг мой! мы призваны в мир не за тем, чтобы истреблять и разрушать, но, подобно самому Богу, все направлять к добру, – даже и то, что уже испортил человек и обратил во зло» [Т. 8. С. 277]. Это – фрагмент из «Переписки с друзьями», которая, как настаивает

 

 
 
– 17 –
 
С.А.Венгеров, создавалась «по тому же инстинкту»[39], по которому созданы и великие художественные произведения Гоголя. Можно сказать, что критик как бы скрепляет гоголевское мировоззрение этическим настроем, являющимся и основным пафосом всего творчества писателя, столь характерным для русской литературы XIX в. и не акцентируемым исследователями почему-то именно в Гоголе. Историк литературы и в самом деле через понятие «рисунок души» пытается выделить в воззрениях и творениях автора «Шинели» нравственное начало как объединяющее все периоды его духовного развития. Важно напомнить и то простое, но значительное соображение Венгерова о «Переписке» и второй части «Мертвых душ» как о попытке дать не только отрицательные, но и положительные типы, как о творениях, в которых столько же глубокой жажды добра, сколько и в «грозной обличительной» стороне гоголевского творчества[40].
Резким и непонятным диссонансом в суждениях критика является замечание, что «смесь» добра и зла – отличительное свойство натуры Гоголя. В моральном смысле смесь добра и зла есть зло. Еще шаг – и мы на почве уже знакомой точки зрения: в Гоголе и его творчестве нет добра, есть только зло. Другой промах Венгерова: он ограничивает гоголевскую любовь к России любовью к Малороссии и даже противопоставляет его отношение к Украине отношению к России[41]. Простое знакомство с повестью «Тарас Бульба», с «Перепиской» позволяет отвергнуть это соображение как неосновательное.
Книга эта еще не до конца претерпела свою злосчастную судьбу. Тем важнее принять во внимание сказанное А.Блоком, не пожелавшим присоединиться к

 

 
 
– 18 –
 
хору авторитетов. «Наша интеллигенция – от Белинского до Мережковского – так и приняла Гоголя: без «Переписки с друзьями», которую прокляли все, и первый – Белинский в своем знаменитом письме»[42]. Как страстный искатель жизненного содержания в книгах поэт восклицал: «Я не могу простить Белинского; я кричу: «Позор Белинскому!»... пора перестать прозевывать совершенно своеобычный, открывающий новые дали русский строй души... В «Переписке» – две неравные части: одна – малая «минорная»: самодержавие, болезни; другая – громадная: правда, человек, восторг, – Россия»[43].
В советском литературоведении утвердились преимущественно две трактовки воззрений писателя. Одни исследователи отмечали, что у Гоголя не было сознательно критического отношения к феодально-бюрократическим порядкам, что антикрепостнический пафос его художественных произведений противоречит неизменному на протяжении всей жизни консервативному мировоззрению (Д.И.Киреев, В.В.Вересаев и др.); другие подчеркивали, что писатель является прежде всего и главным образом критиком крепостнической системы 30–40-х годов XIX в., обличителем государственного строя империи Николая I (Н.Л.Степанов, Г.А.Гуковский, С.И.Машинский и др.). В соответствии с этим истолковывались общественно-политические и исторические взгляды автора «Ревизора». Так, Степанов доказывал, что Гоголь пришел к просветительской концепции общественного прогресса. Гуковский проводил мысль о том, что в «Тарасе Бульбе» Гоголь отстаивал общественный идеал, в котором соединены симпатии к римской республике, к идеям Руссо о свободных маленьких демократических государствах, к идеям коммун и фаланстеров, что, являясь наследником декабристского политического мышления, он отошел от

 

 
 
– 19 –
 
декабризма в сторону «мужицкого демократизма», мыслил в категориях классовых отношений в духе Гизо и Тьерри и проявлял интерес к «утопическому социализму»[44].
В новейших работах встречаются, например, такие крайние суждения: Гоголь «резко осудил крепостное право и его атрибуты... отображая демократические настроения широких слоев русской общественности... хотя его политические взгляды характеризовались известной непоследовательностью»[45]. Наряду с этой, благожелательно подверстывающей взгляды писателя под идеи революционно-демократического направления, есть и менее категорически выраженная точка зрения: «В своих произведениях, – пишет о Гоголе Машинский, – он, разумеется, сознательно разоблачал порядки, которые насаждал несправедливый общественный строй России. Но эта «сознательность» имела определенные границы. Гоголь был далек от мысли о необходимости радикального, революционного преобразования этого строя... Дар гениального художника-реалиста сочетался в писателе с узостью его политического кругозора»[46]. Верно, что и в сознательной мысли, и в бессознательном акте творчества всегда есть элементы как осознанного, так и неосознанного, дело лишь в большей или меньшей степени того и другого. Так что вряд ли справедливо оставаться лишь при первоначальном и потому неразвитом романтическом тезисе о том, что художник якобы совершенно не ведает, что творит, а теоретик в полной мере сознает,

 

 
 
– 20 –
 
что говорит. Машинский (вслед за Чернышевским, Венгеровым, Зеньковским и другими) ниспроверг ходячее мнение о «невежестве» и «интеллектуальной скудости» Гоголя, но при этом неоправданно низводил его политические взгляды в разряд «узких» на том только основании, что они расходятся с «радикальными», «революционными», так называемыми «передовыми» взглядами.
Идеологема «двух Гоголей» сориентировала и сосредоточила внимание советских исследователей на Гоголе как художнике. Гоголь-мыслитель, тем более религиозный, оказался за пределами специального изучения. Литературоведы этим не занимались, отгораживались: формально – это не их предметная область, фактически – больно уж «опасная». По этой же причине Гуковский полагал излишним анализировать творчество Гоголя последних лет жизни, находя это не имеющим значения для истории реализма в русской литературе[47].
По сей день широко распространенное мнение о том, что Гоголь – слабый мыслитель, не доказывается и не подтверждается в новейших трудах, а принимается на веру, несмотря на то, что давно уже с различных позиций выдвигались аргументированные суждения противоположного характера. Разумеется, для тезиса о том, что «Гоголь – величайший философ своего времени»[48], прозвучавшего на гоголевских чтениях 1982 г., также нужны веские доказательства, а не заверения.

 

 
 
– 21 –
 
Десятилетиями в советское время насаждалось мнение, что Гоголь «Выбранных мест» – сбившийся с верного пути, запутавшийся сам и вводящий в заблуждение других – сугубо религиозный мыслитель. Это послужило основанием оставлять без внимания идеи его книги. Как известно, под религиозной оболочкой нередко кроется серьезная и глубокая мирская проблематика. Да и собственно религиозные взгляды писателя не подлежат исключительно религиозному осмыслению. Однако возобладала аргументация совсем иного порядка. Формально реализовывалось предречение Белинским судьбы этой книги о том, что она «не будет иметь успеха и о ней скоро забудут», что «она теперь (т.е. уже тогда, в 1847 г. – А.Л.) памятнее всем статьями о ней, нежели сама собою [Т. 8. С. 507]». В итоге неведение «Выбранных мест» распространено гораздо шире, чем расхожая осведомленность о хлестких нападках на них в письме Белинского. Его филиппики против «Переписки» многократно обговорены и заучены, встречные же возражения писателя совершенно не исследованы и о их существовании известно немногим. Тема «Белинский – Гоголь» безмерно преобладала до сих пор над темой «Гоголь – Белинский», которая к тому же нередко подменялась первою, отчего терпели ущерб оба направления исследований.
К большей полноте и целостному охвату гоголевского мировоззрения были предприняты определенные шаги в исследованиях русского зарубежья. К.Мочульский находит в «Выбранных местах» стройную и полную систему религиозного мировоззрения, а исторический смысл всей творческой деятельности Гоголя усматривает в том, что «ему было суждено круто повернуть всю русскую литературу от эстетики к религии»[49]. Впрочем, этот интерпретатор дает и противоположную оценку значения писателя в отечественной культуре:

 

 
 
– 22 –
 
«Вся русская литература последовала за Гоголем, от него ее бранолюбивый, практический и гражданский характер. От Гоголя – Некрасов, Тургенев, Щедрин, Толстой, Достоевский, народники, революционеры, реформаторы нашей литературы»![50].
Уяснению связей между эстетическим и религиозным периодами в духовной эволюции художника посвящены исследования историка русской философии В.В.Зеньковского. Суть его концепции заключается в утверждении, что религиозность никогда не была чужда писателю, со временем усиливалась и становилась центром всего мировоззрения. И в период религиозных исканий Гоголь не расставался с художественно-эстетическим подходом. Тогда же писатель пришел к пониманию, что искусство таит в себе «силу религиозного преображения»[51] жизни и людей.
Между указанными периодами он устанавливает довольно длительный переходный (1836–1846 гг.), когда, с одной стороны, у Гоголя имели место наряду с эстетическими и моральные искания, частью сращенные с эстетическими, частью же расходящиеся, а с другой – нравственно-религиозные. Зеньковский вплотную подошел к тому, чтобы выделить в развитии воззрений Гоголя этическую ступень как самостоятельную. Но историк стремился к другому. Непрестанно связывая эстетическую и религиозную проблематику, рассматривая попеременно одну в контексте другой, Зеньковский пытался показать единство развивающегося мировоззрения Гоголя.
Занимающую промежуточное положение между эстетической и религиозной формами сознания форму этическую он минимизировал в ее самостоятельной значимости, растворяя то в эстетической (например, «пошлость» в герое «Мертвых душ» он подчеркнуто относил

 

 
 
– 23 –
 
не к этическим, а к эстетическим категориям)[52], то в религиозной сфере (возражать против чего нелегко, поскольку нравственно-религиозная проблематика действительно составляет отнюдь не искусственное сращение). Зеньковский придает исключительно важное значение «Выбранным местам», поскольку в них подняты центральные темы русских идейных исканий, но оспаривает К.Мочульского относительно «стройной и полной системы» религиозно-нравственного мировоззрения Гоголя. «Гениальны лишь темы»[53] книги, – умеряет историк философии пыл преувеличений в оценках. Это не значит, что он склонен умалять в писателе мыслителя. «Гоголь был художник, но был с самого начала творчества и мыслителем»[54]. Чтобы утверждать это, нет надобности, подобно К.Мочульскому, приписывать Гоголю готовое «стройное и полное миросозерцание». Такового не было. Но глубокие мысли Гоголя, его напряженные идейные искания, потребность и попытки добиваться единства в идейных построениях вполне достаточны для того, чтобы видеть в нем не только художника, но и мыслителя.
Пристальное внимание к индивидуальным особенностям духовного мира Гоголя у некоторых интерпретаторов принимало порой крайние формы: взгляды художника рассматривались независимо от общественно-исторического контекста. Гоголь представал как поэт чистого искусства, лишь рафинирующий форму, образы, эстетическое видение и занятый миром глубоко индивидуальных, сугубо личных переживаний (В.Эрлих, Ф.Рав, В.Сечкарев и др.). Образец такого подхода явил В.В.Набоков. Жизнь автора «Ревизора» представлена им в суетном житейском плане (личные обиды и амбиции, мания величия, святошество и святотатство, мелочные соображения и непомерные претензии на роль наставника

 

 
 
– 24 –
 
и проповедника, ясновидца и пророка, притязательное привлечение внимания окружающих к своей персоне и т.д.). По линии жизни и творчества Гоголя обозначена глубокая трещина: по одну ее сторону – иссякание таланта художника, по другую – рост болезненной и извращенной набожности. Несчастье автора «Мертвых душ» в том, что он переступил сферу красоты и изящества словесного творчества, ударившись в религиозные и моральные проблемы, в область общественной мысли, тогда как литература – «это феномен языка, а не идей»[55], – убежден Набоков. Поэтому «Выбранные места» – уже не творение художника, а «надутая и неопрятная шумиха слов и фраз»[56]. Падение Гоголя начинается, по Набокову, с отступления от «чистого» художничества: ««Писатель погиб, когда его начинают занимать такие вопросы как «что такое искусство?» и «в чем долг писателя?». Гоголь решил, что цель литературы – врачевать больные души...»[57].
В исходных и завершающих пунктах своего исследования Набоков во многом воспроизводит и продолжает сказанное в крайне недоброжелательном тоне критиками Гоголя – от Белинского до Мережковского и Розанова. Толкование Белинским «Выбранных мест» («Не истиной христианского учения, а болезненною боязнью смерти, чорта и ада веет от Вашей книги») Набоков, совсем в духе Мережковского и Розанова, распространил и на предшествующие произведения писателя и на прежнее его мироощущение: «Пошлость, которую олицетворяет Чичиков, – одно из главных отличительных свойств дьявола, в чье существование... Гоголь верил куда больше, чем в существование бога»[58].

 

 
 
– 25 –
 
В западноевропейских работах представлены вариации уже проанализированных точек зрения на предмет нашего исследования[59].
Воссоздать образ писателя как проповедника, доказать неразрывность «двух Гоголей», общность его художественных и учительских целей, «постоянство веры и убеждений» в нем с ранней юности – задача, которую ставит перед собой западногерманская славистка Х.Шрайер. В работе «Религиозная картина мира у Гоголя и его литературное творчество: к вопросу о противоречии между искусством и тенденцией»[60] автор настаивает, что это противоречие мнимое, поскольку уже романтизм раннего Гоголя находился в неразрывной связи со «средневековой» окраской его миросозерцания. Имея в виду знакомство художника с сочинениями таких христианских учителей веры, как Фома Кемпийский, и сопоставляя воззрения Гоголя с романтическим христианством его ровесника Серена Кьеркегора, автор сближает их по линии «экзистенциальных» устремлений и находит у них много общего. Следует заметить, что общность между католиком Фомой Кемпийским, протестантом Кьеркегором и православным Гоголем весьма отдаленная. Их сближает моральный дух воззрений. Однако у Фомы Кемпийского мораль индивидуалистична, у Гоголя, напротив, – она коллективистская, общественная. В отличие от двух первых, Гоголь в своих произведениях постоянно восходит от индивидуального самосознания к самосознанию общности. Для Фомы Кемпийского и Серена Кьеркегора характерна замкнутость на индивидуальный мир, занятость собой, личным спасением, для Гоголя же – широта общественных проблем, самоотдача, посвящение всего себя выполнению общественного долга.

 

 
 
– 26 –
 
Другие современные зарубежные работы о Гоголе представляют собой в методологическом отношении как бы разветвления и обособления того, что мы находим в исследовании Х.Шрайер. В психоаналитической интерпретации содержание творчества Гоголя и его духовных интенций изолировано от исторического и социального контекста[61]. Как бы в противовес советскому гоголеведению, похоронившему религиозную проблематику писателя, она в обостренной форме привлекает к себе внимание на Западе[62].
Выбор исследователями тем из гоголевского духовного наследия, характер и способы их рассмотрения нередко служат поводом для них раскрыть свои взгляды и через них – только отчасти и односторонне, а нередко и в искаженном виде, – выявить мировоззрение самого Гоголя. Поэтому важно учитывать, в свете какого сознания предстал изучаемый предмет, что «привнесено» в него в ходе рассмотрения, в котором заключена определенная форма сознавания, модифицирующая предмет рассмотрения в характерных для нее особенностях. По этой самой причине я не могла также не выразить своего отношения к способу понимания, свойственному не одному только естественнонаучному подходу, когда живой предмет (в нашем случае даже больше того: духовное явление) превращают путем расщепления, «анатомирования» в объект и изучают таким, каков он не есть, изучают уже нечто умерщвленное, имеют дело с предметом в его отчужденности от него самого. Вполне понятно, что вместо углубления все больше удаляются от изучаемого таким способом действительного предмета

 

 
 
– 27 –
 
и «живую душу» в кем, разъятом на части, не обнаруживают. Сам способ освоения таков, что, например, в «Мертвых душах» видят «души» лишь мертвые, и то же – в творце этой поэмы. В различных точках зрения на духовный мир Гоголя было немало указующих на «черствость душевную», на пустоту, черноту, злобу, разрушительную сущность мировоззренческой позиции писателя. Но встречались и другие подходы, оспаривающие такое толкование.
Приблизит ли к истинному постижению предмета соединение противоречащих друг другу подходов? Так нередко делают, ссылаясь на противоречивость самой природы изучаемого предмета. Но это значит, что вместо принятия на себя напряженности противоречия и дела разрешения его, избавляются от этого труда, от заботы осмыслять предмет. Констатация, что духовный мир Гоголя «соткан» из противоречий, звучит, может быть, изящно, но ссылка на «противоречивость» не может служить объяснением изучаемого предмета. Зафиксированное противоречие само нуждается в объяснении и побуждает доискиваться его источника. Такое изыскание наводит на мысль, что противоречие принадлежит не исследуемому предмету, а отчужденной от него сфере, тени его, миру искаженных отображений. Наконец, необходимо развеять сомнение: может быть, мы из-за односторонности или ошибочности своего подхода впадаем в противоречие, но тем не менее приписываем его Гоголю, может быть, в основе духовного строя писателя, напротив, заключено прочное единство и целостность, не коснеющая в разладе, а развивающаяся через него и преодолевающая его.
Развитие и целостность (отчасти это можно вывести из истории вопроса) относятся к природе предмета рассмотрения и потому должны быть наложены также в основу исследования. У Гоголя развитие символизировано дорóгой. Это не только дорога по городам и весям, по которой мчится тройка Чичикова, но и дорога как

 

 
 
– 28 –
 
символ жизненного пути человека и всего народа, и путь к нравственно-духовному совершенствованию индивида и общества, и восхождение по ступеням «лествицы» к божественной мудрости, и возвышение к Богу, совершаемое каждым и всеми сообща. Целостность, сплоченная всеобщность (все вместе!) – духовный принцип, игравший важнейшую роль в гоголевском представлении о мире. Различимы и ступени единения: кровное родство, мирское духовное братство («Тарас Бульба»), христианское единение людей («Светлое воскресенье», «Размышления о Божественной лигургии»), хранящее в Божественной литургии возвышеннейшие образы любви к Богу и ближнему. Целостность противостоит разброду и хаосу, расколам в обществе и непримиримой ненависти между людьми.
В развитии гоголевского сознания я выделяю три этапа, или ступени: эстетический, этический и религиозный. Установление логической связи между означенными ступенями и перехода от одной к другой послужит обоснованием единства анализируемого мировоззрения. Подчеркну, что в работе будут рассмотрены не этические взгляды писателя, но этическая ступень в развитии его мировоззрения.
Этика Гоголя претерпела в истории изучения духовного наследия писателя судьбу самую незавидную. Литературоведы рассматривали ее как подчиненный момент художественного творчества, религиоведы растворяли в его религиозных воззрениях; общественно-политических деятелей она интересовала не больше как подручное средство идейных битв и принималась или отвергалась в зависимости от соответствия или несоответствия тем или иным задачам в борьбе с партийными оппонентами. Зеньковский принял во внимание этику Гоголя, но опять-таки не как нечто самостоятельное. Он соединял и разъединял ее то с эстетическим периодом (но не ступенью!) развития писателя, то с религиозным, но преимущественно для того, чтобы показать целостно

 

 
 
– 29 –
 
развивающееся идейное единство, в котором этике отведена была не самостоятельная, а функциональная роль опосредствования: подготовить переход от эстетической формы сознания сначала к нравственно-религиозной, потом исключительно религиозной.

Едва ли не единственный автор, у которого четко различены три периода (не этапа!) в духовном развитии Гоголя, с выявлением этического как особого периода, – это В.В.Гиппиус. Историк литературы определенно зафиксировал место собственно моральной ориентации в духовном пути писателя: «эстетизм изжит, религия еще не пришла, господствует морализм»[63]. Правда, этика Гоголя понята им как предметная область, а не как способ подхода. Литературоведческий анализ, с философским анализом не совпадающий, тем не менее подготовил фактологическую почву для последнего.





Примечания

[1] Первая статья Белинского <«Выбранные места из переписки с друзьями» Николая Гоголя> появилась в журнале «Современник» в 1847 г. // Современиик. 1847. № 2. Отд. III. C. 103–124.
[2] Еще в 30-е годы Белинский различил в Гоголе великого художника, считая его главою литературы, главою поэтов» (Белинский В.Г. Полн. coбp соч.: В 13 т. Т 1. М., 1953. С. 306), и ничтожного теоретика («избавь нас бог от такой учености». Там же. С. 307). В рецензии на 2-е издание «Мертвых душ» (1846 г.) Белинский выразил неудовольствие «странным» предисловием, в котором «из поэта, из художника силится автор стать каким-то пророком» (Там же. Т. 10, М., 1956. С. 51). Намекая на склонность к религиозному образу мысли, критик упрекал в «непомерном смирении» автора поэмы, сбившегося с своего настоящего пути ложными теориями и системами, всегда гибельными для искусства и таланта» (Там же).
[3] Чаадаев Π.Я. Соч. M., 1989, С. 467.
[4] Там же. С. 153.
[5] Там же. С. 172.
[6] См.: Северная пчела. 1847. № 8. 11 янв.
[7]Вяземский П.А.Языков – Гоголь // Вяземский П.А. Эстетика и литературная критика. М., 1984. C.183.
[8]Григорьев An. Русская литература в 1851 году // Москвитянин. 1852. Т. 1. № 2. С. 22.
[9]См.: Григорьев А.А. Пушкин – Грибоедов – Гоголь – Лермонтов // Григорьев А.А. Искусство и нравственность. М., 1986. С. 96.
[10]См.: Архимандрит Феодор (А.М.Бухарев). Три письма к Н.B.Гоголю, писанные в 1848 году. СПб., 1860. С. 70.
[11]Эта книга вышла в свет 1 янв. 1847 г. в искаженном цензурой виде и без пяти статей: «Нужно любить Россию», «Нужно проездиться по России», «Что такое губернаторша», «Страхи и ужасы России», «Занимающему важное место», которые Гоголь считал важными потому, что в них выразил свое критическое отношение к общественной деятельности чиновников и рассматривал вопрос о должностных обязанностях лиц, находящихся на государственной службе. Белинскому эти статьи остались неизвестны. Но дело не в одном недостатке сведений. Знакомый с этими письмами и другими материалами о писателе, Д.И.Писарев, как и Белинский, утверждал, что в Гоголе совершился «горестный переворот, вследствие которого он «вдался в ханжество», а «Переписка с друзьями» явила собой решительное отречение, совершенную перемену основных убеждений.
[12]Чернышевский Н.Г. Полн. собр. соч.: В 15 т. Т. 3. М., 1947. С. 535.
[13]Там же. С. 13.
[14]Позволю себе привести без комментариев три высказывания на этот счет. Белинский: «Вы глубоко знаете Россию только как художник, а не как мыслящий человек, роль которого Вы так неудачно приняли на себя в своей фантастической книге» (Белинский В.Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1956. Т. 10. С. 213). Чернышевский: «Мы не вздумаем оправдывать его избитою фразою, что он, дескать, был художник, а не мыслитель: недалеко уйдет тот художник, который не получил от природы ума, достаточного для того, чтобы сделаться и мыслителем» (Чернышевский Н.Г. Указ. соч. T. IV. С. 633). Гоголь: «Полный и совершенный поэт ничему не предается безотчетно, не проверив его мудростию полного своего разума» (Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: В 14 т. М., 1952. Т. 8. С. 252. Далее ссылки на это издание даются в тексте).
[15]См.: Пыпин А.Н. Характеристики литературных мнений от двадцатых до пятидесятых годов. СПб., 1873. С. 384–385. Д.Н.Овсянико-Куликовский модифицировал идею о «двух природах» Гоголя в представление о драматической борьбе двух начал: биологического (?!) и идеологического, «гениальности» и «ума» // Овсянико-Куликовский Д.Н. Гоголь. СПб., 1907. 2-е изд. C. 118.
[16]Волынский А. Литературные заметки // Северный вестник. 1893. № 1. Отд. II. С. 142, 163.
[17]См.: Матвеев.Николай Васильевич Гоголь и его Переписка с друзьями. Историко-литературный очерк. СПб., 1894. С. 36.
[18]Богучарский В. Гоголь, как «учитель жизни» // Мир Божий. СПб., 1902. № 2. С. 57.
[19] Мережковский Д.С. Гоголь и чорт. М., 1906. С. 2.
[20] Мережковский Д.С. Гоголь. Творчество, жизнь и религия. СПб., 1909. С. 9.
[21] Носов В.Д. «Ключ» к Гоголю. Опыт художественного чтения. Л., 1985. С. 112.
[22] Мережковский Д.С. Полн. собр. соч. Т. 15. М., 1914. С. 308.
[23] См.: Розанов В.В. О сладчайшем Иисусе и горьких плодах мира // Розанов В.В. Религия и культура. М., 1990. T. 1. C. 570.
[24] Розанов В.В. Опавшие листья. Короб первый // Розанов В.В. Уединенное. М., 1990. Т. 2. C. 157.
[25] Розанов В.В. Отчего не удался памятник Гоголю? // Розанов В.В. Соч. М., 1990. С. 349.
[26] Розанов В.В. Гоголевские дни в Москве // Соч. M., 1990. С. 351.
[27] Розанов. В.В. Опавшие листья. Короб второй // Розанов В.В. Уединенное. М., 1990. Т. 2. С. 358.
[28] Розанов В.В. Отчего не удался памятник Гоголю? // Розанов В.В. Соч. М., 1990. С. 350.
[29] Розанов В.В. Опавшие листья. Короб первый. С. 314, 315.
[30] Цит. по: Носов В. Указ. соч. С. 115.
[31] См.: Розанов В.В. Опавшие листья. Короб первый. С. 298, 327.
[32] Бердяев Н.А. Духи русской революции // Вехи. Из глубины. М., 1991. С. 256.
[33] Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма M., 1990. С. 68.
[34] Бердяев Н.А. Духи русской революции. С. 255.
[35] См.: Бердяев Н.А. Судьба России: Опыты по психологии войны и национальности. М., 1918. C. XIII.
[36] Бердяев Н.А. Судьба России: Опыты по психологии войны и национальности. С. 98.
[37] Чернышевский Н.Г. Полн. собр. соч.: В 15 т. М., 1947. Т. 3. С. 21.
[38] См.: Бердяев Н.А. Судьба России. С. 139.
[39] См.: Венгеров C.A. Писатель-гражданин: Гоголь // Венгеров C.A. Собр. соч. Т. 2. Спб., 1913. С. 10.
[40] См.: Там же. С.20.
[41] См.: Там же. С. 126.
[42] Блок А. Что надо запомнить об Аполлоне Григорьеве // Блок А. Собр. соч. Μ.; Л., 1962. Τ. 6. С. 27.
[43] Там же.
[44] См.: Гуковский Г.А. Реализм Гоголя. М.; Л., 1959. С. 148. О Гоголе как наследнике идей декабристов трактует и Машинский в книге: Машинский С.И. Чемодан Адеркаса: Документальное повествование. М., 1974.
[45] Жученко B.C. Н.В.Гоголь как критик крепостнических порядков в России // Тезисы докладов 1 гоголевских чтений. Полтава. 1982. С. 82, 81.
[46] Машинский С.И. Художественный мир Гоголя. М., 1979. С. 8.
[47] См.: Гуковский Г.А. Реализм Гоголя. M.; JI., 1959. С. 474. И все же «Выбранные места» стали предметом литературоведческого подхода и нравственно-эстетических обсуждений. И здесь надо отметить работы: Золотусский И.П. Гоголь. М., 1979. 510 с. Его же: Душа и дело жизни: Очерки о Гоголе. М., 1981. 48 с.
[48] Зязюн И.А. Земля и люди в философском осмыслении Н.В.Гоголя // Тезисы докладов 1 гоголевских чтений. Полтава, 1982. С. 5.
[49] Мочульский К.В. Духовный путь Гоголя. Париж, 1934. C. 86.
[50] Мочульский К.В. Духовный путь Гоголя. С. 91.
[51] См.: Зеньковский В.В. Н.В.Гоголь: Париж, (б. г.). С. 52, 53 и др.
[52] См.: Зеньковский В.В. Н.В.Гоголь. С. 52–60.
[53] Там же. С. 28; 204.
[54] Там же. С. 94.
[55] Набоков В.В. Николай Гоголь // Новый мир. 1987. № 4. С. 226.
[56] Там же. С. 218.
[57] Там же. С. 220.
[58] Там же. С. 200.
[59] Подробнее рассмотрение этих работ дано в книге «Гоголь: история и современность» (к 175-летию со дня рождения). М., 1985. 496 с.
[60] Schreier H. Gogol's religiöses. Weltbild und sein literarisches Werk: Zur Antagonie zwischen Kunst und Tendenz. München,1977.
[61] См.: Mctean H. Gogol's retreat from Love: Toward an interpretation of «Mirgorod» // Amer. contributions to the 4 Intern. Congr. of Slavists. Moscow. Sept. 1958. Gravenhage, l958; Karlinsky S. The sexual labyrinth of Nikolai Gogol. Cambridge (Mass), L., 1976.
[62] См. например: Amberg L. Kirche, Liturgue, und Frömmigkeit in Schaften von N.V.Gogol? Bern etc., 1986.
[63] Гиппиус В.В. Гоголь. Л., 1924. С. 126.