Институт Философии
Российской Академии Наук




  Учить религии?
Главная страница » » Митрохин Л.Н. Религия и культура. » Учить религии?

Учить религии?

 
 
– 263 –
 

УЧИТЬ РЕЛИГИИ?

Еще недавно любые публикации, так или иначе затрагивающие религиозную тематику, были жестко втиснуты в лексику партийной программы, провозгласившей, что вера в Бога – досадный «пережиток в сознании советских людей», подлежащий скорейшему («научному») искоренению. Все, что не вписывалось в эту «азбуку марксизма», замалчивалось или безжалостно вымарывалось. Цензорскими заботами дело не ограничивалось. Примитивные догмы казенного безбожия настойчиво внедрялись многоветвистой системой партийно-государственной пропаганды, они пронизывали все программы и курсы высших, средних, специальных и начальных учебных заведений. Результат очевиден: поколения сограждан были изолированы от Богатейшей сокровищницы мировой и отечественной культуры; им были недоступны религиозно-философские размышления Н.В.Гоголя, Ф.М.Достоевского, Л.Н.Толстого, религиозные доктрины Вл.С.Соловьева, Н.А.Бердяева, не говоря уже о концепциях выдающихся западных теологов ранга К.Барта, P. Hибура, П.Тиллиха, которые обличались как образцы «растленной культуры Запада». В этих условиях получить сколько-нибудь серьезные знания о природе религии и ее роли в истории было едва ли возможно.
Десять лет назад, однако, «все переменилось вдруг».
 
 
–  264  –
 
Не только церковные, но и многие светские авторы стали уверять, будто лишь вера в Бога способна обеспечить духовное возрождение общества. Религия вошла, что называется, в нашу повседневную жизнь. На фоне иконостасов замаячили натужные физиономии недавних номенклатурных Богоборцев, без ритуала «освящения» не обходились ни открытия бирж, ни закладка пивоваренных заводов; православное (по дате) Рождество объявлено официальным праздником многоконфессиональной России. Забушевал поток апологетической религиозной литературы. Не была забыта и вульгарная мистика: проповедь оккультизма и теософии, астрологические назидания и сонники, реклама лицензионных колдунов и ворожей – таким стал джентльменский набор книжных лотков.
Поскольку диктат государственного безбожия был сломлен, то, казалось бы, настало время для спокойного, обстоятельного рассказа о церкви и религии. Однако, как выясняется, время господства казенного атеизма не прошло бесследно, и дилетантизм в дискуссиях о религии ощущается не менее, чем когда-либо раньше. Преобладание получили рассуждения по принципу «наоборот». Если раньше вера в Бога объявлялась проявлением невежества и социальной неполноценности, то теперь, напротив, любое критическое замечание в ее адрес расценивается как проявление аморализма и гражданской неполноценности. Снова – в который раз! – переписывается, по выражению академика Ю.А.Полякова, «наше непредсказуемое прошлое»[i], Добро и Зло, Красная Шапочка и Серый Волк меняются костюмами. Забыты как массовые «еретические» и антиклерикальные движения, характерные для российской истории, так и имена В.Г.Белинского, А.И.Герцена, Н.Г.Чернышевского, Д.И.Писарева.
Эти факты свидетельствуют о все более активном стремлении церкви утвердиться в сфере гражданской политики и светской культуры. Можно даже говорить о нарастающей
 
 
–  265  –
 
тенденции (или опасности) клерикализации общества, причем наиболее активно действует Русская православная церковь (РПЦ), встречающая поддержку со стороны государства. В наиболее обобщенном виде эта тенденция проявляется в настойчивой пропаганде тезиса-призыва «Без религии у России нет будущего!» Конкретно, например, он выражается в попытках церкви добиться обязательного преподавания «основ православной культуры» и конфессиональной «теологии» в общеобразовательных (государственных) учебных заведениях.
Уверен, подобные факты заслуживают профессионального внимания обществоведов. Юристов – потому что встает вопрос о законности преподавания сугубо религиозных дисциплин в системе государственного образования России, по Конституции «светском государстве»; политологов и социологов – поскольку клерикализм несовместим с нормами демократии и либерализма, а обязательное преподавание конкретных религий в многоконфессиональной стране неизбежно обострит трения между «центром» и «регионами». Да и психологам есть над чем призадуматься: это начинание обернется духовными и психологическими травмами в среде учащихся. В конце концов, все мы родители. Представьте себе ситуацию: ваш внук неожиданно приходит из школы с крестиком на шее! А поэтому проблема преподавания религии в государственных учебных заведениях все чаще оказывается в центре острых споров.
 

1

Сегодня все, кажется, согласны: поскольку сохраняется бьющее в глаза невежество относительно религии, она должна стать предметом целенаправленного изучения, начиная уже со школы[ii]. Как только, однако, вопрос переводится в практическую плоскость, выявляются
 
 
–  266  –
 
серьезные и, кажется, непреодолимые разногласия. Наиболее четко они представлены спорами сторонников, с одной стороны, «конфессионального» преподавания религии и «культурологического» – с другой. Термины, как видим, не совсем привычные, но поскольку они вошли в современный лексикон, то их уточнение позволяет увидеть суть проблемы, возможные решения которой они обозначают.
Целесообразно начать с ее общего историко-культурного или, если угодно, философского аспекта, характеризующего природу изменений предмета обучения за минувшие века[iii], чтобы затем попробовать разобраться в нынешней пост-«перестроечной» обстановке.
Передача знаний (в самом широком смысле: как универсального «опыта жизни») последующим поколениям – необходимое условие жизнеспособности общества, обеспечивающее социально-целесообразное поведение индивидов. Поэтому правящие круги всегда так или иначе контролировали объем и содержание преподаваемых предметов, учитывая исторически конкретное состояние общества, развитие которого предопределяло постоянное изменение всей системы образования и воспитания. Так, в эпоху средневековья центральным познавательным постулатом было понятие Бога, с которым соотносились все культурные и общественные ценности, а теология давала «общезначимую знаковую систему, в терминах которой члены феодального общества осознавали себя и свой мир и находили его обоснование и объяснение»[iv]. Естественно, именно религия составляла ключевой компонент средневекового обучения. В.И.Гараджа точно констатирует: «Без понятия о Боге распадается не только связь имен, но и связь вещей... Человек этого времени, чтобы быть образованным, должен быть религиозным. Религия дает язык средневековой культуре. Чтобы внять миру, нужно знать, что мир в целом и каждая вещь в нем заданы человеку Богом»[v].
 
 
–  267  –
 
Однако уже в эпоху Возрождения-Реформации все четче обозначается процесс секуляризации (десакрализации) общества, т.е. постепенного вытеснения веры в Бога как высшего регулятивного принципа картины мира и повседневной жизни. Главной сферой ее проявления стала антитеза «религия – наука». «Чтобы мир был внятен человеку, он должен владеть научным знанием. Культурный человек теперь – не человек верующий, а человек разумный, просвещенный»[vi]. За минувшие века секуляризация в индустриальных странах достигла огромных успехов, получивших строгое правовое оформление. Примечательно, что ключевую роль в нем играли дополняющие друг друга принципы веротерпимости и свободы совести. Инструментом обеспечения этого неотъемлемого права личности – самой выбирать собственный, как религиозный, так и светский, взгляд на мир, стало отделение церкви от государства, и общеобразовательной школы от церкви, обретавшее все более четкий законодательный статус вопреки яростному сопротивлению клерикалов.
Как бы то ни было, к началу XX столетия представление о победоносном шествии разума, уверенно изгоняющем дремучие суеверия и вплотную приблизившем «иррелигиозное будущее», получило широкое распространение среди философов, естествоиспытателей, религиоведов[vii]. Процесс этот, однако, не был гладким, однолинейным. Уже Первая мировая война серьезно подорвала веру в «человека разумного» и оживила многообразные иррационалистические доктрины. Последующие преступления нацизма и сталинского режима, истребительная 2-я мировая война и угроза атомной катастрофы окончательно похоронили представления о всецело гуманистической миссии научно-технического прогресса, что подтвердилось послевоенными религиозными бумами и оживлением иррационалистических, мистико-религиозных доктрин, получившим обобщенное наименование «религий Нового
 
 
–  268  –
 
века». Все это вдохновляло церковных идеологов на попытки взять реванш у светской системы образования и сохранить свою духовную монополию в школе. Напомним хотя бы широкую кампанию против преподавания дарвинизма в США. Однако принцип отделения школы от церкви не только устоял, но и под влиянием поразительных научных достижений XX века получил еще более четкое законодательное оформление. В результате сегодня в европейских странах функционирует государственная (часто бесплатная – по крайней мере, на начальном этапе) система образования, носящая светский характер.
Иными словами, руководствуясь интересами общества в целом, – и это решающий момент – современное государство полагает своей обязанностью обеспечить подрастающее поколение «суммой знаний», достигнутых современной наукой, а удовлетворение религиозных потребностей граждан (религиозное воспитание) рассматривает как «частное» дело, составляющее прерогативу и заботу специальных религиозных учебных заведений. Несмотря, например, на то, что США рекламируют себя главным оплотом религиозной свободы, молитвы в государственных школах здесь запрещены, причем не только конфессиональные, но и апеллирующие к Богу в самой общей форме. Красноречив и пример Польши: церковь в качестве главной консолидирующей духовной силы сыграла едва ли не решающую роль в крушении тоталитарного режима, католическая символика и конфессиональное преподавание в школах объявлены противозаконными.
Так что предыстория данной проблемы выглядит однозначно: государственная система светского преподавания – великое завоевание демократии, которое неукоснительно реализуется в странах Запада. А поэтому, казалось бы, в современной России, «демократические» правители которой провозгласили курс на приобщение к цивилизованному постиндустриальному миру, а Россия
 
 
–  269  –
 
определена в Конституции как светское государство, в котором церковь отделена от государства, а школа от церкви, решение такой проблемы серьезных разногласий вызвать не может. Так оно, наверное, и было бы, если бы не насильственные разрывы в закономерном процессе секуляризации, которые во многом по-новому поставили проблему преподавания религии. Я имею в виду советский период, открыто подчинивший практику образования задачам антирелигиозной борьбы, и перестройку, которая, ликвидировав прежний атеистический диктат государства, породила обстановку так называемого «религиозного возрождения России».
Со второй половины 80-х годов на читателей обрушился поток публикаций о трагических событиях советской эпохи. Особо запоминались материалы и кинодокументы о глумлении над сокровенными святынями: вскрытие и поругание мощей, сожжение икон, сбрасывание колоколов, издевательства над высшими церковными иерархами, большинство из которых было замучено на Соловецких островах. Продолжать этот мрачный перечень необходимости нет. Однако, стоит хотя бы кратко суммировать последствия господства официального принудительного безбожия, определившие современное состояние проблемы преподавания религии, в том числе и предельно эмоциональную, идеологизированную форму, в которой она обсуждается. Первый шаг к этому – строгое определение применяемых понятий, прежде всего понятия «атеизм».
В европейской цивилизации оно складывалось веками и имело четкий смысл. Начиная со времени Возрождения-Реформации активизируются антиклерикальные, «еретические» движения, героями и мучениками которых стали поколения выдающихся ученых, философов, деятелей культуры. Суть их состояла в борьбе против духовного и физического диктата церкви, отстаивание собственных (в том числе и религиозных) воззрений,
 
 
–  270  –
 
не укладывающихся в авторитарную доктрину господствующей церкви. Форма и радикальность такого протеста исторически менялись: деизм, свободомыслие, пантеизм, скептицизм, антиклерикализм, наконец, атеизм, который формировался как символ защиты свободного человеческого разума, его права в изучении законов мира исходить не из церковных догм, а из собственного исследовательского опыта.
Иное дело – «воинствующий атеизм» в сталинской редакции. Отнюдь не просветительская, а сугубо идеологическая функция составляла его суть и сокровенную цель. Власть ценила и пестовала государственное безбожие не за способность глубоко и достоверно понять специфику религии, а за выработку эффективных («научных») мер по ее скорейшей ликвидации как серьезного препятствия к воплощению в жизнь идеалов коммунизма. Поэтому официальная педагогика третировала верующих как, в сущности, неполноценных граждан, нуждающихся в непременном перевоспитании. Для них был ограничен доступ в средние, а особенно высшие учебные заведения, где требовалось глубоко усвоить курсы по «истории партии» и «основам марксизма-ленинизма». Тем более, в учебные заведения был закрыт путь верующим преподавателям. Типичны многочисленные случаи, когда людей религиозных отказывались принимать на работу библиотекарями, воспитателями детских садов, даже санитарками.
Разумеется, после распада всей системы казенных идолов и идеалов подобная практика была прекращена. Но, как вскоре выяснилось, дело не ограничилось лишь устранением препятствий для свободного выражения веры в Бога. Шаг за шагом в общественном мнении религия стала рассматриваться как едва ли не официальная идеология, как непременный признак разрыва с прежним деспотическим режимом, как главное свидетельство добропорядочности и приверженности демократическим идеалам.
 
 
–  271  –
 
Здесь, правда, имелась одна тонкость: речь обычно шла не о «позитивной» конфессиональной вере, а тем более о воцерквлении.
Главная причина религиозной эйфории заключалась в другом. Многие люди (преимущественно среди интеллигенции) публично открещивались от «научного атеизма» не ради специфически религиозных ценностей (о которых они часто имели весьма смутные представления), а стремясь порвать с идеологией, оправдывавшей ненавистный преступный режим. Как бы то ни было, религия стала модным духовным поветрием, символом антитоталитарного протеста, и публично выступить против все громче звучавших обличений «атеистического террора», «атеистического вандализма» решался далеко не каждый. Если к этому добавить неразбериху в толковании принципа свободы совести и соответствующих законов, бурную активность религиозных проповедников (в том числе и зарубежных), неопытность государственных чиновников в религиозных делах, то нетрудно увидеть, почему властные амбиции церковных (прежде всего, православных и мусульманских) иерархов с начала 90-х гг. становились все более решительными. В этой ситуации хозяйственной и мировоззренческой сумятицы вопрос о преподавании религии стал предметом яростных споров.
 

2

Может создаться впечатление, что такие споры неразрешимы: наивно ожидать единогласия оппонентов, представляющих противоположные мировоззренческие системы. Тем более, что сохраняются воспоминания о недавнем прошлом, когда всякое упоминание о религии в учебной аудитории непременно сопровождалось ее непременным «разоблачением». Крушение государственного
 
 
–  272  –
 
безбожия, естественно, означало решительный разрыв с этой практикой. Так что культурологический подход, который сегодня защищают его сторонники, означает нечто совсем иное, а именно: достоверную, подтвержденную всей совокупностью достижений различных наук характеристику природы и подлинной роли религии в культуре прошлого и настоящего.
Нетрудно предвидеть, что церковные идеологи резко выступают против такой постановки вопроса. Долгие годы притеснений и унижений сделали для них приоритетной проблему выживания, а следовательно, обеспечения «смены», целенаправленной проповеди среди подрастающего поколения. Причем им приходилось постоянно сталкиваться со все новыми конкретными нормативными актами, циркулярами, инструкциями (кстати сказать, далеко не всегда обнародованными) и приучаться так или иначе обходить их. Именно это наследие прошлого, а также бесцеремонное вторжение иноземных проповедников, механическое копирование плебейских ценностей Запада, очевидное духовное одичание общества, плюс естественные для каждой церкви миссионерские установки – все это проявляется в настойчивом стремлении так или иначе внедриться в общеобразовательные программы. Сам термин «образование» при этом понимается своеобразно.
1. Каждая церковь подразумевает под ним исключительно преподавание собственного вероучения: православная – православного, мусульманская – ислама и т.д. Причем, речь идет не только о том, что «своей» религии уделяется преимущественное внимание, а об утверждении ее в качестве единственно подлинного взгляда на жизнь, который делает человека духовным существом и обеспечивает посмертное воздаяние. Эта установка в свое время была четко провозглашена П.А.Флоренским, утверждавшим, что именно православная церковь представляет собой Столп и утверждение высшей Истины, – «не одной из истин, ... но Истины всецелостной и
 
 
–  273  –
 
вековечной, Истины единой и Божественной...»[viii]. Все же другие вероисповедания отвергаются как ложные, вызванные низменными греховными мотивами.
2. Смысл преподавания усматривается не в том, чтобы бесстрастно сообщать учащимся определенные знания о религии и церкви, но ревностно и последовательно приобщать их к вере в Бога, прилежно воспитывать в ней. Естественно, что за религиозными наставниками закрепляется право внедрять в неокрепшие умы любые, самые фантастические, заведомо антинаучные представления и толкования – лишь бы они соответствовали вероучительным установкам.
3. Право на преподавание признается лишь за людьми, исповедующими данную религию, а еще лучше священнослужителями – на этом религиозные педагоги настаивают особо. Только профессиональные проповедники, говорят они, способны раскрыть всю глубину религиозной веры, ее незаменимую роль в жизни человека. Неверующий же учитель, судящий о вере лишь «со стороны», не только не может знать религию, но оказывается ее невольным или открытым противником, навязывающим ученикам безбожные, атеистические взгляды.
Так что речь, как видим, фактически идет о конфессиональном воспитании, четко ориентированном на подрастающее поколение.
Сам факт противостояния сторонников включения в общеобразовательную систему, с одной стороны, религиозной проповеди, «преподавания религии», и «преподавания о религии», приобщения к научным знаниям о религии – с другой, удивления не вызывать не может; оно проходит через всю историю и в конечном счете обусловлено глубокими типологическими различиями научного (светского) и религиозного знания. Однако, в каждую эпоху формы такого противостояния, а следовательно, и способы его практического разрешения, как мы уже видели, зависели от общего социально-исторического контекста, к нему и следует обратиться, рассуждая о современной ситуации.
 
 
–  274  –
 
Мне не раз доводилось писать (в том числе в материалах, включенных в эту книгу) о том катастрофическом состоянии, в котором сегодня находятся и российское общество в целом, и система государственного образования. Так что отмечу лишь некоторые моменты, непосредственно связанные с темой статьи.
Совсем недавно сохранялась надежда на то, что ликвидация всех преград для проповеди религиозных ценностей будет способствовать укреплению отношений братства и любви, провозглашаемых смиренными служителями Господа, в том числе и сглаживанию религиозно-этнических конфликтов. Она, увы, не оправдалась. Обостряется борьба за молитвенное пространство, возрастает неприязнь и враждебность между различными, даже родственными церквами. За фактами далеко ходить не надо. Сегодня, говорится в брошюре, изданной Санкт-Петербургской митрополией, начался новый этап борьбы против Святого Православия со стороны «различных религиозных мистических лжеучений и сект, хлынувших с Запада на Русь подобно коварным и ненасытным оккупантам». Приводится и конкретный пример: «Вместо живого спасительного источника познания истины, открытого Господом Иисусом Христом, баптисты предлагают пить из нечистого, замутненного ересями и заблуждениями источника, направляют доверчивые души по широкому пути, ведущему к гибели, забыв предостережение Спасителя»[ix]. Так аттестуется крупнейшая мировая протестантская церковь, ныне насчитывающее свыше 40 млн. человек. А что тогда говорить о гневных обличениях по адресу зарубежных религиозных «культов», или «религий Нового века»?
Можно согласиться с тем, что деятельность некоторых «нетрадиционных религий», руководимых самозванными мессиями, преследующими корыстные, а то и криминальные цели, подлежит решительному осуждению, причем с позиции не только православия, но и
 
 
–  275  –
 
защиты общегосударственных интересов и неоспоримых моральных ценностей. Тревожным, однако, является тот факт, что религиозные авторы превозносят свою церковь как единственную хранительницу абсолютной истины, как демиурга, творца российской государственности и культуры, а правоохранительные органы «светского государства» на свой лад поддерживают такие претензии. Не так давно, например, появилась брошюра «Опасные тоталитарные формы религиозных сект» (М., 1996). Она написана полковником внутренней службы А.И.Хвылей-Олиентером и капитаном милиции С.А.Лукьяновым и, насколько мне известно, рассылалась в качестве пособия сотрудникам государственных органов по линии МВД. «Конкретизации секты-нарушителя», – говорится в ней, – требует сравнительного анализа ее «догматических и мировоззренческих установок, что значительно проще осуществлять, опираясь на опыт Православия». Критерий, оказывается, предельно прост: «Чем более тоталитарна и криминогенна секта, тем большим своим врагом она считает Православие» (С. 27).
Сегодня проповедь религиозной исключительности и нетерпимости, настойчивые попытки реставрировать реликтовые языческие верования в качестве подлинно «национальной» религии, санкционирующей независимость регионов от «центра», уже не просто носятся в воздухе, но взяты на вооружение многими религиозными деятелями и политиканами. Не грозит ли опасность внести чувство взаимной враждебности в формирующиеся ученические умы? Тревога не беспочвенна. «Пришел учитель Закона Божьего и повел детей в церковь. И один-единственный татарчонок, который был в этом классе, понял, что он не такой, как все. И напомнили ему об обрезании и многом другом, и дело чуть не кончилось трагедией – парнишка хотел уйти из жизни. Это реальный случай»[x]. Не менее тяжелая обстановка складывается и тогда (такие факты известны), когда на время «религиозного урока» из класса удаляются
 
 
–  276  –
 
дети иной веры или независимо от желания учеников и родителей производится поголовное крещение. Здесь уже приходится напоминать о закрепленном Конституцией принципе свободы совести.
Особую агрессивность проявляют и зарубежные нетрадиционные религии. Не столь давно заведомо одиозной «Церкви объединения» Сён Муна (которая, замечу в скобках, не жалеет средств для того, чтобы утвердиться на российской почве) удалось заручиться доверием Министерства образования РФ и не только внедрить во многие школы свое учебное пособие «Мой мир и Я...», но и выступить организатором учительских конференций, навязывая свое мировоззрение в качестве общеобразовательной программы. Известны многочисленные факты вторжения в школьные программы разносчиков разного рода оккультных и псевдонаучных идей[xi], прямых запретов посылать детей в общеобразовательные школы и т.п.
 

3

Какого же подхода в этой обстановке мы вправе ожидать от организаторов и деятелей системы народного образования? Главное, на мой взгляд, заключается в том, чтобы обеспечить достоверную, основанную на неоспоримых исторических свидетельствах информацию о подлинной роли религии в культуре прошлого и настоящего, о причудливых исторических метаморфозах «идеи Бога», позволяющей нейтрализовать своекорыстные конфессиональные интерпретации. В четкой ориентации на результаты исследования религии, полученные всей совокупностью «наук о религии»: истории, психологии, археологии, социологии и т.д. и заключается суть культурологического подхода.
 
 
–  277  –
 
Напомню, что церковные деятели категорически возражают против «светского» преподавания, расценивая его как скрытую форму антирелигиозной пропаганды. Здесь лукавить не приходится: эти опасения не беспочвенны: суждения религиоведов неизбежно будут вступать в противоречие с богословскими наставлениями. В общей форме нетрудно предвидеть и основные моменты подобных расхождений. И католицизм, и православие исторически сложились как универсальные мировоззрения, претендующие на объяснение явлений как физического, так и духовного мира. Так что сразу же обнаруживается несовместимость религиозных интерпретаций с результатами многовековых научных исследований в области астрономии, физики, химии, биологии. Примирить эти встречные претензии невозможно. Выход лишь в том, чтобы вообще вынести обсуждение этого вопроса за рамки идеологической конфронтации (как между религиозным и светским мировоззрениями, так и между конкурирующими религиями), и рассмотреть его педагогические аспекты с учетом исторического опыта формирования предмета обучения в государственной системе образования, в том числе гражданских интересов и конституционных прав родителей, по собственному выбору отдающих детей не в конфессиональные, а именно в светские учебные заведения.
В последнее время многие церковные лидеры заявляют об опасности внутри- и межконфессиональных трений, и нет недостатка в призывах к взаимной терпимости, к религиозному миру и согласию. Это можно только приветствовать. Однако, конечный результат зависит не только от заявлений церковного руководства, но и меры строго научного понимания обществом исторических и идеологических корней подобных конфликтов. И этим определяется особая гражданская ответственность профессиональных исследователей религии.
 
 
–  278  –
 
Сегодня активно обсуждается и вопрос о том, насколько целесообразно выделять религию в качестве специального предмета изучения уже в средней школе. Трудно дать однозначный ответ. К сожалению, мне пока не встречалось ни одного учебника, который соответствовал бы уровню современной науки и требованиям, которые следует предъявлять к качеству преподавания религии в школе. Здесь наблюдаются две крайности. Либо религия преподносится сугубо описательно – как механическая сумма многочисленных идей, обрядов, деталей вероучения, и не выявляется их связь, общий смысл, отличие религии от других форм культуры, либо же, напротив, реальный анализ подменяется повторением оценок как противников религии, так и (это чаще) рассуждений известных религиозных авторов, работы которых сегодня легко доступны. Но и в том, и в другом случае религия и церковь предстают в одностороннем, поверхностном виде. Сомневаюсь также, что имеется достаточное число учителей, который могли бы профессионально вести такой курс. Думаю, что решение этого вопроса должно быть передано в руки местного педагогического начальства, осведомленного о квалификации своих подопечных.
В целом же пока предпочтительнее вариант, когда сведения о религии ученики будут получать на уроках истории, биологии, литературы, психологии, обществоведения и т.д. В конце концов, религия всегда была органически связана с другими формами культуры и общественной жизни – с наукой, политикой, литературой, моралью, искусством, и реалистическое объяснение таких связей входит в задачу преподавателей соответствующих предметов. Религиозные сюжеты неизбежно приходится затрагивать на уроках, посвященных строению Вселенной, происхождению Земли, жизни, человека. Не миновать их и историкам, рассказывающим, например, об эпохе средневековья, о соперничестве
 
 
–  279  –
 
церкви и светской власти в истории Европы и России (возникновение раскола, массовых антиклерикальных движений, «ересей» и сектантских сообществ), о критических выступлениях против церкви писателей и философов (А.Н.Радищева, П. Я Чаадаева, М.С.Лунина, Н.Г.Чернышевского, Д.И.Писарева, Л.Н.Толстого), о соответствующей полемике между ними (например, Белинского и Гоголя) и т.д. Характер таких интерпретаций невозможно определить циркулярами и инструкциями «сверху», в конечном счете все решает компетентность и ответственность самих преподавателей.
Прошло то время, когда верующих старались не принимать в вузы, а тем более не доверять им преподавание. И здесь может возникать двусмысленная ситуация. С одной стороны, отношение к религии – личное дело каждого человека, и было бы неправомерно требовать, чтобы верующий учитель вопреки своим убеждениям, механически повторял то, что ему предписывает начальство. С другой, существуют определенные требования, которые общество предъявляет к содержанию учебного курса – независимо от личности преподавателя. Иными словами, если человек добровольно избрал педагогическое поприще и ему предоставлена возможность самому определять содержание курса, то он должен учитывать, что существует множество конфессий, обычно враждебно относящихся друг к другу, что родители его учеников придерживаются разных убеждений и в соответствии с ними воспитывают своих детей, что религиозное разномыслие может губительно действовать на ум и чувства школьников. Поэтому его профессиональный долг состоит в том, чтобы учить веротерпимости, взаимному уважению, коллективизму. Единственный путь к этому – достоверный, основанный на данных современной науки рассказ о религии, воспитывающий самостоятельность суждений и умение оценивать различные точки зрения. То есть, это прежде всего проблема гражданской ответственности и профессионального уровня самого учителя.
 
 
–  280  –
 

4

Как бы ни было бы организовано преподавание религии, главная проблема все же заключается в том, чтобы поднять его до уровня современного мирового знания. Воинственность «научного атеизма» во многом достигалась за счет того, что он с порога отбрасывал факты и суждения, не укладывающиеся в его догматические схемы, создавал упрошенный, заведомо одиозный образ религии. Между тем за минувшее столетие не только религиоведами, но и серьезными теологами было высказано множество оценок и положений, существенно углубляющих понимание религиозного сознания, его места и роли в духовном возмужании человечества.
Так, уже знакомство с положением церкви в средние века, с растущей конфронтацией естествознания и Богословия, веры и знания, иллюстрируемой судьбами открытий Коперника, Бруно, Сервета, Галилея, Дарвина, нарастающий процесс секуляризации, век Просвещения, научно-технические триумфы XX столетия и одновременно расцвет иррационалистических и антисциентистских доктрин – все это неоспоримо свидетельствует, что религия – это нечто более сложное и значительное, чем просто «невежество» и недостаток научных знаний. Мы привыкли повторять: «Когда наука делает шаг вперед, религия отступает на шаг назад». В жизни все оказывается сложнее. Наука, действительно, рвется вперед, а вот религия пятиться не спешит. Она отступает, но нередко – куда-то вбок, чтобы затем обнаружить себя в массовых религиозных движениях, во вспышках нетрадиционных религий, в обострении конфликтов на религиозно-этнической почве, столь характерных для современности. Примеры известны: конфронтация иудеев, христиан и мусульман, шиитов и суннитов на Ближнем Востоке, индуистов и мусульман в Кашмире, католиков и протестантов в Северной Ирландии и т.д. Впрочем, достаточно упомянуть
 
 
–  281  –
 
о напряженной ситуации, сложившейся на Северном Кавказе, чтобы не тратить слов на доказательство этой истины.
А это означает, что религия, вера в Бога затрагивает какие-то фундаментальные основы человеческого бытия, соответствует таким потребностям наших современников, которые пока не способны удовлетворить ни наука как таковая, ни светское знание в целом. Можно быть скептиком, убежденным атеистом, но нельзя закрывать глаза на тот очевидный факт, что религия по-прежнему затрагивает сокровенные чувства и переживания миллионов и миллионов людей, а ее судьба в III-м тысячелетии не поддается однозначному прогнозу. Религия – это серьезно, и уважительное отношение к ней диктуется не просто недопустимостью «оскорбления чувств верующих», но реалистическим пониманием глубинных законов истории.
Сошлюсь на неоспоримый факт: именно религия (христианство) в течение двух тысяч лет составляла стержень нравственно-психологического опыта миллионов, как принято говорить, «простых» людей; оно предопределяло их восприятие мира и служило ориентиром повседневного поведения[xii]. Вместе с тем, попытки величайших мыслителей всех времен объяснить тайны религиозного мироощущения, выразить его в непротиворечивой, рационально обоснованной форме, как правило, сопровождались изнурительными сомнениями и яростными спорами относительно ключевых догматов христианства, в том числе и конфронтацией атеистической и теистической позиций, которые (по крайней мере, на «цивилизованном» Западе) не завершились по сию пору. В то же время фундаментальные положения христианского вероучения, которые ставили в тупик самые проницательные умы, рядовые верующие воспринимали как нечто бесспорное, само собой разумеющееся. Объяснение несложно: религиозные убеждения –
 
 
–  282  –
 
это «практическое» сознание, обобщающее и проникающее весь житейский, нравственно-психологический опыт; это «внутреннее» ощущение жизни, которое невозможно без потерь выразить в строго рациональном виде.
Имеется еще один существенный аспект нашей темы. Образование – это не просто сообщение знаний или навыков, полезных для жизни; приобщая вступающего в жизнь человека к богатейшему нравственно-психологическому наследию, оно делает его личностью, полноправным гражданином, существом духовным. Иначе из него вырастет не смышленый Маугли, а несчастная Камилла[xiii]. В этом процессе религия, представленная особым образом жизни, традициями повседневных отношений, обрядами, праздниками, играла роль не формальной «оболочки» или «надстройки», пассивно отражавшей «базис» общества, но сама выступала как органический, исторически закономерный элемент этого базиса, как деятельная сила, активно влиявшая на жизнь общества и состояние его культуры. Не случайно многие православные праздники и обряды (например, поминки) прочно вошли в нашу жизнь, хотя во многом и утратили специфически конфессиональную мотивировку.
Здесь, однако, также следует избегать возможных упрощений. Трудно, например, согласиться с настойчивыми утверждениями церковных авторов о том, что православие было решающей силой в формировании российской государственности и культуры. Однако, недооценивать его громадную историческую роль было бы ошибкой. Сегодня Русская Православная Церковь подвергается резкой критике за косность догматических и обрядовых установок, за враждебность к другим конфессиям. В особую вину ей ставится заигрывание с властями и претензии на статус «главной», едва ли не официальной церкви страны. Что ж, оснований для таких упреков немало. Впрочем, и «демократические»
 
 
 283  –
 
власти особой принципиальностью не отличаются. Не случайно в последние годы объявилась масса партий, союзов, ассамблей, в названия и программы которых входят маловразумительные апелляции к «православным» социальным идеалам и ценностям. Я, например, не могу оценить их иначе как профанацию веры в Бога превращение сокровенных обрядов и символов религии в расхожие штампы модной масс-культуры и, в конечном счете, утрату сокровенной глубины религиозной веры и святости, которая отличала отечественную духовную традицию.
Однако и здесь приходится различать декларации тех или иных авторов, навеянные идеологической конъюнктурой, и реальную историю. Желаем ли мы того или нет, российская культура формировалась как культура православная. Разумеется не в узком смысле, ограниченном церковным каноном, а в том самом, в котором европейская культура именуется «христианской»: православие составило матрицу отечественной культуры, некое содержательное пространство, в котором развивались, боролись ее компоненты: «ереси», «секты», «скептики», «западники», «славянофилы» и т.п. Хлысты, духоборы, молокане для России такие же «национальные», или «традиционные», культурные образования, как и взгляды М.С.Лунина, П.Я.Чаадаева, Вл.С.Соловьева, Л.Н.Толстого, Н.А.Бердяева – при всем их расхождении с церковной ортодоксией.
Поэтому понятна тревога, вызванная нашествием так называемых «культов», или «религий Нового века». В последнее время нет недостатка в обличениях по их адресу, в том числе со стороны «традиционных религий», особенно православия. За ними утвердился даже особый термин – «тоталитарные», или «деструктивные» секты. И хотя он некорректен и слишком «идеологичен» с научной точки зрения, связанные с ним опасения вполне обоснованы, особенно в отношении тех объединений, которые практикуют особую психофизическую
 
 
–  284  –
 
технику вовлечения неофитов, не оставляющую им никакой возможности для свободного выбора[xiv]. Быстрое распространение подобных групп на российской почве, несомненно, ведет к разграблению самобытного духовного богатства России, ее уникальной древней культуры.
 

5

Известно, что верующие уверены: только в религии они обретают смысл жизни и избавляются от страха смерти. Однако, понятие высшего идеала, морального абсолюта содержится и в светском мышлении, в научных трудах, в моральных трактатах, в произведениях литературы и искусства, предлагающих свое решение проблемы предназначения человека. Таковы апелляции к разуму, к «счастью всего народа», к будущему обществу, лишенному эксплуатации, к «отеческим гробам», к патриотическому долгу. Подобные идеалы – не просто умозрительные фантазии, они, как свидетельствует история, энергично «работали» в каждодневной реальной жизни, ради них миллионы шли на лишения и смерть.
Иными словами, представления о Боге и бессмертной душе человека – один из возможных способов решения этой фундаментальной проблемы, которая по своей глубинной, онтологической сути лежит несравненно глубже распрей атеистов и теистов, а тем более – последователей различных вероисповеданий. При том нетрудно заметить историческую смену наиболее влиятельных концепций. Если в давние времена люди уповали на небесную опеку, то позже, примерно с XVII века, растет влияние иных, секулярных ценностей, которые проявляются в различных формах – этической, эстетической, философской, социальной.
 
 
 285  –
 
Но каков же тогда признак, отличающий религию от других форм культуры? Суть дела, полагаю, в том, что религия не просто утверждает наличие сверхъестественного «горнего» мира, но и настаивает на обратной связи – на способности Бога или Богов в свою очередь воздействовать на земную судьбу человека и всего общества. Существовали различные представления о такой связи: механической (магия), зависящей от исполнения завета (иудаизм), от благочестивости человека (католицизм), от божественной предопределенности (протестантизм) и т.д. Но верующий всегда сознает себя восприемником, точкой приложения энергии и воли Бога или Богов, определяющих и его личную судьбу, и развитие мира в целом. Выбор в пользу религиозного мироощущения, таким образом, – это глубоко личностный, интуитивный акт, подводящий итог мучительным размышлениям человека о смерти, о смысле собственного существования.
Как же тогда выглядит задача «учить религии» в культурологическом плане?
Чтобы обучить физике, математике, химии нужно изложить определенный набор фактов формул, конечных выводов. При этом содержание знания – как сообщенного, так и усвоенного – не зависит от личности самого естествоиспытателя, поскольку в науке истины носят безличностный, универсальный характер. Нас не интересует биография Евклида или, например, тот факт, что однажды Ньютон вместо куриного яйца бросил в кипящую воду карманные часы. Ясно также, что признанными авторитетами в этом случае выступают выдающиеся исследователи, предложившие общепризнанную и наиболее достоверную интерпретацию опытных данных.
Знакомство с той или иной религией также предполагает знакомство со множеством высказываний, фактов, обрядов. Но сами по себе они еще не обеспечивают ее понимания. Для этого нужно увидеть те реальные
 
 
–  286  –
 
жизненные проблемы и обстоятельства, ответом на которые и стали конкретные религиозные верования[xv]. Иными словами, главное объяснить: для верующего религия выступает не как сумма сухих абстрактных истин, повествующих о законах физического мира, не как способ решения неких умозрительных задач, навязанный ловкими и не всегда искренними проповедниками, а путь к осознанию смысложизненных, экзистенциальных проблем собственного существования, преследующих каждого человека в повседневной жизни.
Тогда невольно встает бесхитростный вопрос: где же искать правду о религии – в наивных представлениях рядовых верующих или в мудреных теолого-философских фолиантах, в авторитарных церковных доктринах или в диссидентских раздумьях, во взглядах высших праведников или в критических суждениях атеистов? Получается, что Понтию Пилату свой знаменитый вопрос следовало бы сформулировать иначе: «Кто есть истина?». Бесспорным представляется и ответ: наиболее полно и убедительно «тайна» религии, то есть ее внутренняя интуитивно осознаваемая связь с жизненным миром человека выражена в размышлениях людей религиозных, прежде всего, знаменитых аскетов, бескомпромиссно стремившихся достичь идеала «жизни ангелоподобной», то есть предпочесть практику конфессионального преподавания.
Такой вывод, однако, представляется поспешным, если вспомнить о способе участия религии в человеческой истории. А речь идет не только о тех или иных идеалах, заповедях, ценностях, но и о конкретных поступках последователей религии, об активной деятельности различных религиозных организаций и сообществ (церквей, орденов, миссий, партий), переплетающейся со светскими структурами, выступавших с «охранительными», или, напротив, социально радикальными программами в отношении существующего строя. И именно эта реальная, а не тенденциозно переписанная и
 
 
–  287  –
 
представленная история, знание сложных, порой кажущихся немыслимыми переплетений сокровенной веры и научного знания, алхимии и химии, астрологии и астрономии позволяет основательно разобраться в проблемах, которые сегодня вышли на первый план в полемике светских и религиозных педагогов.
Так, представители церкви настаивают на том, что лишь вера в Бога дает возможность сформулировать абсолютные, а не условные, продиктованные сомнительными корыстными вожделениями моральные ценности и предписания. В пользу такого утверждения (напомним, именно на нем основано заявления о том, что без религии у России нет будущего) приводятся самые различные аргументы, начиная от священных текстов и кончая описаниями жизни великих христианских подвижников. Но если до конца вдуматься в эту идею, то сразу же возникает масса вопросов и недоумений.
Разве в мировой социальной мысли давно не провозглашены предельно возвышенные и гуманистические идеалы: ликвидация всякой эксплуатации и всеобщее братство, самопожертвование ради счастья других и неустрашимость в борьбе со злом, которым следовали поколения бесстрашных революционеров и мыслителей. За примерами ходить недалеко: и сегодня еще живы миллионы советских тружеников, для которых создание могущественной державы, указывающей всему миру путь в счастливое безрелигиозное будущее было вдохновляющим ориентиром жизни, и они в нечеловеческих условиях возводили гиганты индустрии, новые города, осваивали районы далекой Сибири и крайнего Севера. Напомню строфы Павла Когана, автора легендарной «Бригантины»: «Но мы еще дойдем до Ганга, но мы еще умрем в боях, чтоб от Японии до Англии сияла Родина моя!». Неужели повернется язык, чтобы объявить их людьми духовно неполноценными, неспособными на высокие моральные поступки, лишенными чувства любви и самопожертвования ради других?
 
 
–  288  –
 
Да, под этими лозунгами были совершены тягчайшие преступления. Но разве причина была в порочности этих идеалов, а не предательстве со стороны людей, использовавших их для достижения низменных и криминальных целей? Тогда будем хотя бы беспристрастными и вспомним о множество фактов, когда церковные иерархи, высокомерно поучавшие паству евангельской морали, совершали самые гнусные поступки. Конечно, было бы упрощением полагать, будто тот факт, например, что папский престол в прошлом нередко выглядел «священным вертепом», до конца дискредитирует религиозные ценности. Однако, беспристрастное знакомство с деятельностью крестоносцев, инквизиции, «религиозными войнами», с фашистскими молодчиками, провозглашавшими «Gott mit uns», позволяет ввести эту тему в русло спокойного обсуждения, способного приблизить нас к ее трезвому пониманию. Следовало бы также внимательно вчитаться в размышления выдающихся философов (например, Канта), которые настаивали на том, что мораль независима от религии и формируется на собственной основе. Именно так, обобщая реальные факты истории, суждения лучших умов прошлого – как критиков, так и противников религии, и вместе с тем, максимально учитывая уникальность духовной ситуации в нынешней России, можно получить знание проблемы, свободное от конфессиональной запальчивости и светской легковесности, знание, которое общество и может рекомендовать подрастающему поколению.
 

6

До сих пор я обращал особое внимание на необходимость критического отношения к утверждениям церковных авторов, неизбежно привносящих в свои оценки религии
 
 
–  289  –
 
миссионерские установки. Теперь нужно сказать и о другом, не менее существенном требовании, а именно, о действительно всесторонней и предельно объективной характеристике религии. Раньше я уже высказал на этот счет некоторые соображения. Таково, например, сомнение в том, что главным отличительным признаком религии является вера в особый потусторонний, трансцендентный мир, в «небесного» Бога или Богов. Дело в том, что в ходе развития человечества формируются объективные (то есть не зависящие от желания отдельных идеологов) потребности в формулировании особых ценностей, превосходящих интересы и заботы смертного индивида, способных заделать мучительные разрывы, образующиеся в сознании человека, понимающего неизбежность собственной смерти. Эту задачу осуществляет не только религия, но все виды духовной культуры, которая обеспечивает преемственность живого, личностного опыта поколений. Мудрый M.M.Пришвин писал: «Культура – это связь людей, а цивилизация – связь вещей». Основу искусства, продолжал он, составляет вера, что «личность есть проявление существа мирового», а творчество писателя определял как «жизнь, пробивающую себе путь к вечности». Можно вспомнить и гениальное прозрение О.Мандельштама: «Сила культуры – в непонимании смерти».
Аргументы в пользу такого понимания религии можно приводить до бесконечности[xvi]. Но сейчас мне хотелось бы высказать общее соображение о наиболее многообещающем направлении дальнейших исследовательских поисков. Если посмотреть на вековую историю изучения религии, то можно констатировать все большее преодоление условностей и рамок сугубо богословского подхода, внимания к специфике социального контекста, в котором возникали и видоизменялись те или иные религии и церкви. Это четко проявилось в образовании автономной исследовательской дисциплины «философия религии» и целого ряда специализированных религиоведческих наук (социологии религии, психологии религии и т.п.), полагавших, что ключ к пониманию
 
 
–  290  –
 
природы и исторического развития религии лежит в изучении конкретных земных условий их существования. Такая установка, наиболее категорично отстаиваемая материалистической философией, как мы видели, приняла карикатурный вид в так называемом научном атеизме. Сегодня, когда предан анафеме не только он, но и атеистическое наследие Маркса, сама мысль о применении материалистической методологии в исследовании религиозного сознания расценивается как дискредитировавший себя этап, как подход, отвергнутый мировой религиоведческой мыслью.
Но это далеко не так. Приведу лишь одну цитату: «Теологические изменения являются результатом социологических изменений, то есть, изменений в социальной функции христианства. Больше не являясь религией мятежа и революций, эта религия правящего класса была предназначена для того, чтобы держать массы в повиновении и управлять ими»[xvii]. Кто же автор такого, предельно материалистически звучащего тезиса? Нет, не Маркс, и не Энгельс. Это известный основатель неофрейдизма Эрих Фромм. Он, разумеется, далек от марксизма и просто формулирует принцип, который разделяли и разделяют большинство серьезных исследователей религии. Причем, не только декларирует, но и последовательно проводит в своих трудах, например, в книге «Догмат о Христе», в которой шаг за шагом показывает зависимость формирования догмата Троицы (напомню, центрального для христианства) от социальных условий, от изменений массовой психологии населения Римской империи тех времен.
 
***
 
Бытует мнение, будто определяющим в дискуссиях о религии является водораздел между проповедниками и критиками религии, между доводами «за» и «против» веры
 
 
–  291  –
 
в Бога. Эта дилемма, действительно, возникает в акте выбора человеком собственного мировоззрения. Такой выбор – неотъемлемое право каждого человека, реализующего принцип свободы совести. Поэтому глубокого уважения заслуживают чувства и переживания убежденных верующих, их представления о человеческом достоинстве, долге, мотивы и стимулы, которые приводят их к вере. Но здесь нужно быть последовательным.
Да, каждого человека – независимо от его отношения к религии – не могут не вдохновлять жизненные подвиги Франциска Ассизского и Серафима Саровского, Мигеля Сервета и Яна Гуса и, уже в наши дни, М.К.Ганди, Мартина Л.Кинга, Альберта Швейцера, матери Терезы. Но не меньшее восхищение вызывают благородство и человеколюбие упоминавшихся мною «еретиков», скептиков, борцов против мертвящей церковной догмы, многие из которых претерпели жестокие муки. Тоже самое можно сказать и о таких ярких и убежденных критиках христианства как М.Твен и С.Моэм, Б.Рассел и Ж.-П.Сартр, З.Фрейд и А.Камю. Здесь важно одно – что их отношение к религии определялось не желаниями следовать духовной моде, а внутренними глубокими убеждениями, собственным экзистенциальным выбором.
Разнообразные судьбы поколений рыцарей духа и морали позволяют, как мне представляется, видеть, что главный водораздел пролегает не между верующими и атеистами, а между реакционерами, человеконенавистниками, циниками и подлецами, с одной стороны, и гуманистами, людьми долга, чести – с другой. Уверен, что такой вывод вполне соответствует научному представлению о религии, как органической и исторически закономерной форме культуры.
Моральные добродетели, как мы знаем, не навязываются декретами и проповедями, они вырастают в Душе человека, опирающегося на свой личный жизненный
 
 
–  292  –
 
опыт. Какая из этих моральных систем, религиозная или светская, окажется наиболее эффективной – зависит от личных особенностей человека, от воспитания в семье, от образования, одним словом, от вещей сугубо индивидуальных и неповторимых. Да, сам человек не всегда в состоянии до конца контролировать свой мировоззренческий выбор, но от него всегда можно ожидать нравственной вменяемости, способности отдавать себе отчет, во что он верит искренне, а что принимает по внешнему принуждению, по мотивам, для морального сознания неприемлемым. Мы, однако, размышляем о благополучии всего общества, а значит исходим из определенных и четких представлений о порядочности и достоинстве человека как гражданина. В конце концов, не столь существенно, чем он при этом руководствуется – образом Христа или Муххамеда, примером родителей или светскими гражданскими идеалами. Главное, чтобы они были результатом не приспособленчества, а напряженных нравственных поисков, чтобы мировоззренческая убежденность не использовалась для разжигания вражды между верующими и неверующими, между людьми различных конфессий, короче говоря, для раскола общества.
И последнее. Характеризуя противоречивые порой болезненные события, связанные с религией в постсоветском обществе, важно не упустить главного: все они совершаются в рамках общемирового процесса секуляризации, перехода от деспотии к свободе от авторитарности – к плюрализму, к духовно независимой личности. Его результаты однозначно не предопределяются философскими рассуждениями, моральными кодексами, системой образования как таковой, да и какая-то исключительная роль в этом религии сомнительна. Высокие идеалы бессильны в обществе, где героем является не рыцарь духа, не человек чести, а удачливый прохвост
 
 
–  293  –
 
в иномарке. Кажется, еще Кант говорил: нужны такие законы, чтобы пройдоха становился порядочным человеком. Я бы даже продолжил эту мысль в форме парадокса: чтобы порядочным человеком было бы быть выгодно. А какой идеал навязывается сегодня? Так что в конечном счете едва ли не все зависит от того, насколько успешно будет развиваться отечественная экономика, культура, насколько мудрыми и понимающими нужды народа окажутся наши правители, встанет ли страна на путь нормального, предсказуемого прогресса.
...Человечество всегда задумывалось о смысле и предназначении собственного существования. Обычно такие вопросы называют «вечными», или «проклятыми», потому что они встают во все времена и никогда не получают исчерпывающего ответа. Но есть и другая, кажется, более основательная причина для подобного наименования: каждое поколение обречено на их окончательное и безапелляционное решение. Одним словом, споры на этот счет будут продолжаться, потому что человечеству на роду написано вечно прислушиваться к пугающей тишине межгалактических просторов, ощущая в душе неизъяснимое стремление сомкнуть звездное небо и императив свободы.


[i] См. Поляков Ю.А. Наше непредсказуемое прошлое. М., 1995.
[ii] См., например, Круглый стол «Религия в школе». «Российская провинция». 1994. № 6. С. 18–28.
[iii] Этот аспект убедительно охарактеризован академиком РАО В.И.Гараджой на круглом столе «Философия, культура и образование». «Вопросы философии». 1999. № 3. С. 28–31.
[iv] Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. М., 1984, С. 26.
[v] «Вопросы философии». 1999. № 3. С. 30.
[vi] Там же.
[vii] Пожалуй, самым ярким и знаменитым критиком религии с позиции рационализма был Бертран Рассел, который, например, писал: «Возможно, человечество уже находится на пороге золотого века: но если это так, то вначале необходимо будет убить дракона, охраняющего его врата, и дракон этот – религия» («Наука и религия». 1959. № 1. С. 39); см. также Рассел Бертран. Почему я не христианин. М., 1987.
[viii] Флоренский П.А.I) M., 1990. С. 12. Том 1. Столп и утверждение истины. (
[ix] Православная церковь. Современные ереси и секты в России. СПб. «Православная Русь». 1995. С. 3–4, 48–49.
[x] «Российская провинция». 1994. № 6. С. 25.
[xi] О многих из них рассказывается в брошюре И.Куликова «Метастазы оккультизма в системе образования» (М., 1999. «Паломник»). Впрочем, рассказывается именно с упомянутой позиции православной церкви.
[xii] См., Майоров Г.Г. Формирование средневековой философии. Латинская патристика, 1979; Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. М., 1987.
[xiii] Так звали индийскую девочку, которая с момента рождения жила в стае волков. Все попытки «очеловечить» ее не привели к успеху. Она не усваивала язык, боялась света, и в конце концов умерла таким же зверьком, каким была найдена.
[xiv] Это особая и сложная тема, и сейчас останавливаться на ней нет возможности. Подробно о них см. Митрохин Л.Н. «Религии «Нового века». М., 1985. В книге характеризуются религиозные новообразования, впервые появившиеся в США. Главные из них (Церковь сайентологии, Церковь объединения С.Муна. «Общество сознания Кришны», «Дети Бога» и др.)) сегодня успешно действуют и на российской почве. Кроме того, в последнее время у нас появились однотипные группы («Великое белое братство», Церковь Виссариона, и т.п.).
[xv] Особо ценными представляются биографии выдающихся религиозных мыслителей, позволяющие понять их воззрения во всем контексте личной судьбы. Здесь я выделил бы превосходную монографию Э.Ю.Соловьева «Непобежденный еретик» (М., 1984), а также книги А.Ф.Лосева о Вл. Соловьеве, А.В.Гулыги о Канте и Гегеле, Г.Я.Стрельцовой о Паскале, Н.Покровского об Эмерсоне, а также книгу A.A.Гусейнова «Великие моралисты» (М., 1995).
[xvi] Эта концепция, довольно определенно высказанная в моей статье «Христианские ценности на рубеже III тысячелетия» (журнал «Диспут». 1992. № 1), подробно представлена в монографии. Философия религии. М., («Республика». 1993). Она же положена в основу исследования происхождения и современного состояния баптистской церкви (Митрохин Л.Н. «Баптизм: история и современность». (Санкт-Петербург. 1997).
[xvii] Фромм Эрих. Догмат о Христе. «Олимп». М., 1998. С. 66.