Институт Философии
Российской Академии Наук




  Свобода совести в России.
Главная страница » » Митрохин Л.Н. Религия и культура. » Свобода совести в России.

Свобода совести в России.

 
 
– 213 –
 

СВОБОДА СОВЕСТИ В РОССИИ[i]

В 1990 году был принят закон РСФСР «О свободе вероисповеданий». Религиозные объединения получили неограниченный простор для своей деятельности, а жители страны – право на свободу совести. Казалось бы, нормы «цивилизованного общества» восторжествовали окончательно. Однако долгожданное умиротворение не наступило, и вскоре вокруг закона разгорелись нешуточные государственные страсти.
Вспомним, как это начиналось.
Надвигалось 1000-летие крещения Руси – событие, которое игнорировать невозможно, особенно с учетом давления Запада. В «инстанциях» – растерянность; обсуждается даже предложение о проведении какого-то шумного отвлекающего мероприятия наподобие «красной пасхи». Но постепенно все встает на свои места: юбилей отмечается с небывалой помпезностью. Общество охватывает религиозная эйфория и едва ли не общепринятым становится мнение, будто лишь вера в Бога может послужить гарантией духовного возрождения России. Число «зарегистрированных» религиозных объединений быстро растет: за 1985–1990 гг. их число увеличивается почти вдвое.
Закон «О свободе вероисповеданий» предельно либерален, он не требует обязательной регистрации для действующих религиозных организаций (как отечественных, так и зарубежных), по существу сводя эту процедуру
 
 
–  214  –
 
к простой формальности, а также практически не ограничивает открытия в стране филиалов и представительств всевозможных иностранных конфессий и религиозных групп.
Россия сразу же превращается в вожделенное Эльдорадо, куда со всего света устремляется поток зарубежных миссионеров, новоявленных «мессий», «спасителей» и «пророков» с изрядной долей авантюристов и проходимцев. Религиозные (равно как и таковыми себя объявляющие) объединения и представительства растут, как грибы после дождя, – начиная от миролюбивых квакеров и кончая террористической «Анандой Марг». Ныне у нас действуют религиозные организации более чем 50 наименований, около 20 – с десяток лет назад не встречавшиеся. Среди них такие экзотические, а часто и скандально известные, как мормоны, «Армия спасения», Церковь объединения С.Муна, Аум Синрикё. Не в ассортименте только ленивые.
И вот мини-юбилей: более пяти лет мы пребываем в состоянии конфессионального плюрализма и свободы в религиозных делах. Самое время подвести некоторые итоги благочестивого токования, когда малейшее сомнение в подлинности «религиозного возрождения» расценивалось как тоска по прежним репрессивным временам, а «атеизм» стал бранным словом. Кто-то, наверное, захочет возразить: меня это не касается, мы не священники, не впечатлительные интеллигенты, а люди деловые и трезвые. Это лукавство.
Мы – не только свидетели, но и невольные участники сюрреалистического маскарада. Сейчас религия стала предметом заботы не только напористых журналистов, но и политиков всех рангов, не без успеха пытающихся втянуть ее в свои игры, не всегда вдохновленные евангельскими ценностями; стали привычными совместные явления народу государственных и церковных
 
 
–  215  –
 
деятелей, торжественные освящения публичных мероприятий – от открытия банков до закладки пивоваренных заводов.
Тема «святости», веры в Бога, религиозной аскезы сегодня сразу же возникает при обсуждении фундаментальных социальных и моральных идеалов, перестройки системы образования и воспитания молодежи, при поисках привлекательных идеологических основ для политических новообразований и путей смягчения национально-этнических конфликтов. Над ней задумывается и армейское начальство, и энтузиасты благотворительной деятельности, и создатели этики бизнеса. Одним словом, религия стала живым компонентом нашего повседневного общежития, она затрагивает чувства и мысли не только идеологов и деятелей культуры, но и людей сугубо практичных и степенных.
 

1

Так что же мы имеем в итоге «религиозного возрождения»? Торжество отношений братства, любви, гуманизма, провозглашенных смиренными служителями Создателя? Увы, совсем наоборот: стремительное нравственно-психологическое одичание, распад социальной ткани на бытовом молекулярном уровне, когда боязно входить в лифт с незнакомым человеком или вечером бродить по столице, а материалы о мафиозных разборках, заказных убийствах, всепроникающей коррупции стали каждодневной духовной пищей.
Самое горестное, пожалуй, в том, что «цивилизованных» отношений не наблюдается и среди глашатаев небесной мудрости. Ужесточается драка за захват и передел бескрайнего российского молитвенного пространства, которая сопровождается взаимными обличениями, оскорблениями, фальсификацией взглядов оппонента,
 
 
–  216  –
 
даже если это «брат во Христе». Факты лежат на поверхности: почти криминальные разборки между православными иерархами на Украине, разрыв отношений (надеюсь, временный) Русской Православной Церкви (РПЦ) и Вселенской Константинопольской Церкви, ожесточенная полемика между РПЦ и так называемыми карловчанами, не говоря уже о «ереси» Порфирия Иванова, «Богородичном центре», Церкви Последнего Завета («Виссариона»). Враждебностью и злобой в отношении коллег по благовестию проникнута и современная миссионерская литература, в которой все отчетливее проступают не светлые божественные краски, а темные и низменные проявления человеческой натуры.
В последнее время, кажется, оживились попытки всерьез разобраться в причинах наметившейся общенациональной катастрофы. К ним я отношу и рост критических замечаний по адресу закона «О свободе вероисповеданий». Тем более, что с самого начала я был убежден: он составлен дилетантами, не владевшими достаточными профессиональными знаниями (во всяком случае, в области религии) и простым житейским опытом, чтобы понять всей сложности, многомерности этой проблемы и, пожалуй, главного: здесь каждый непродуманный шаг обернется тяжелыми необратимыми последствиями не только для деятельности церквей, но и для миллионов людей, больше того – для общества в целом. Кажется, такие опасения оправдываются, что и вызвало предложения о новой редакции закона. Как известно, президент наложил на них вето и вопрос будет обсуждаться заново. Так что есть время спокойно разобраться в позициях спорящих сторон[ii].
Но как? На первый взгляд – просто: шаг за шагом сравнить соответствующие статьи, дать им объективную оценку. Экспертам еще предстоит продолжить такую работу. Необходимо только, чтобы ясно и осмысленно было определено: что взять за точку отсчета. Меру демократичности?
 
 
–  217  –
 
Полноту и неограниченности свободы как таковых? Или, может быть, степень соответствия «мировым стандартам», представленным, скажем, США? Но тогда сразу же возникают сомнения: все это критерии «книжные», в значительной мере формальные, поскольку они не учитывают катастрофической обстановки, сложившейся в России. Тем более, на мой взгляд, несовершенство действующего законодательства – результат упрощенного понимания историко-культурной сути и социальной функции принципа свободы совести, его места в становлении европейской юридической мысли, а следовательно, и тех критериев, которые должны были стать определяющими в нашей экстремальной исторической ситуации, отдающей апокалиптическими предчувствиями.
Попробую конкретизировать свои соображения. К концу 80-х годов суть принципа свободы совести у нас усматривалась прежде всего в предоставлении всем гражданам возможности свободно выбирать, открыто выражать и пропагандировать свою веру в Бога, равно как и критическое (атеистическое) отношение ко всякой религии. Поскольку же свобода совести – неотъемлемое элементарное право человека, то мера универсальности и неограниченности ее провозглашения расценивалась как решающий показатель степени приобщенности к «цивилизованному» обществу. Образцом такового считали Запад (а говоря точнее, США) и именно там искали подходящие нормы и формулировки, внимательно прислушиваясь к одобрительным или, напротив, критическим реакциям «старших братьев» по демократии.
Реализованное в обстановке своеобразного идеологического реванша, когда упоенно ломали все, что сколько-нибудь напоминало прежние «тоталитаристские» регламентации и ограничения, такое представление неизбежно деформировало главный критерий и приоритетные соображения, которые следовало положить в основу подобного закона. Было бы глупо отрицать громадную роль
 
 
–  218  –
 
Закона 1990 года в разрушении грубого деспотизма советского государства в религиозных делах. В равной мере он никак не повод для особого умиления: таково было веление времени. Счет к его авторам другой: насколько профессионально и ответственно они это веление исполнили. А поэтому небесполезно вкратце напомнить, как возникало само понятие «свободы совести», каков его историко-культурный смысл, что определяло специфику его правового оформления на протяжении долгой европейской истории.
 

2

Принцип свободы совести в его современном понимании возникает в условиях духовного деспотизма католической церкви, которая огнем и мечом защищала и навязывала свое миропонимание. Отсюда утвердилось мнение, будто суть этого принципа в предоставлении каждому человеку права выбирать религию самостоятельно, по совести, а не по указке властей или официальной церкви. Однако это, как сказал бы умудренный историк культуры, самосознание эпохи, а не ее действительное содержание, не живой «крот истории». Последнее скрывается в глубинных, «базисных» процессах, характерных для становления европейской цивилизации. Она, эта цивилизация, развивалась как индустриальное, техногенное общество, отличительную особенность которого составлял культ разума, науки, техники. Ее необходимой предпосылкой и результатом было развитие личности, духа индивидуализма, предпринимательства, внутренней свободы. Только с учетом такой специфики можно понять не только неизбежность столкновения крепнущей буржуазной власти с теократическими режимами и «охранительной» официальной религией, но и глубокий социально-исторический смысл подобной конфронтации.
 
 
–  219  –
 
Суть была не просто в возможности выбора критически мыслящим индивидом «иной» религии, а в борьбе за демократизацию общества в целом, которое церковь опутала плотной паутиной бесчисленных регламентаций, запретов, ритуалов, охватывавших не только образ мыслей, житейские ценности и идеалы, но все сферы деятельности человека – духовную, предпринимательскую, бытовую. Ревностно удерживая за собой монополию на спасение и посмертное воздаяние, католические иерархи широко использовали в своих корыстных интересах практику «отлучений» от церкви (не только отдельных грешников, но и целых городов и провинций), обрекавших их на медленное умирание, поскольку в глазах богобоязненных современников они сразу становились прокаженными, париями, общение с которыми заслуживало жестоких наказаний. Иными словами, осуществление права свободы совести было ключом к обретению не просто независимости от господствующей церкви, но и юридического равенства, составлявшего непременную предпосылку развития свободного рынка, демократического государственного устройства, духа либерализма и личной независимости. В истории действовала и обратная зависимость: установление диктаторского режима в политической сфере неизбежно влекло за собой жесткую регламентацию и в сфере религиозной, так или иначе покушающуюся на принцип свободы совести. Поэтому, естественно, процесс утверждения принципа свободы совести занял несколько веков и в разных странах протекал в особенных национальных формах. Забегая вперед, можно также утверждать, что лишь с учетом его глубокого историко-культурного содержания можно понять как вековую историю борьбы за его воплощение в жизнь, так и специфическую ситуацию, сложившуюся в пост-«перестроечной» России.
Важнейшей вехой в утверждении принципа свободы совести стала эпоха Возрождения-Реформации. В двух словах невозможно разъяснить все ее причудливые социальные
 
 
–  220  –
 
и духовные метаморфозы. Упомяну лишь учение Мартина Лютера о спасающей личной вере в Бога (sola fide), которая одухотворяет всю повседневную жизнь верующего, учение, зафиксировавшее прорыв в «осознании понятия свободы» (Гегель)[iii]. Подлинный «свободный» христианин, утверждал немецкий реформатор, должен понять, что вся его жизнь, поведение, способ хозяйствования – это исполнение своих обязанностей перед Господом, реализация Божественного предначертания. При этом протестантизм, решительно отстаивая свободу духовного опыта человека, который подчиняется лишь воле Бога и потому внутренне независим от всех светских регламентаций, одновременно настаивал на обязательном исполнении гражданских обязанностей, на повиновении «любезному господину и телом и имуществом своим».
В то же время – такая мысль проходит через работы всех защитников религиозных свобод той поры – светская власть призвана создать благоприятные условия для подобной священнической деятельности, для милостивого удовлетворения притязаний плоти. Эта общая установка, отразившая изменения в самом фундаменте общества, постепенно стала воплощаться в законодательстве различных стран. И здесь-то начинается самое интересное.
Наиболее известным и авторитетным защитником веротерпимости был, несомненно, великий английский философ Джон Локк (1632–1707), решительный противник любого вида рабства, защитник прав и свобод человека. «Абсолютная свобода, справедливая и истинная свобода, равная и беспристрастная свобода – вот в чем мы нуждаемся», – восклицал он. Таков «естественный» идеал и для отдельного человека, и для государственного правления. «...Справедливое притязание на неограниченную терпимость, – писал он, – имеют место, время и способ моего поклонения Богу, потому
 
 
–  221  –
 
что сие происходит всецело между Господом и мной и, принадлежа попечению вечности, выходит за пределы досягаемости политики и правительства, которые существуют только ради моего благополучия в этом мире...»[iv] Однако, продолжал Локк, в реальной жизни эти права должны быть поставлены в контекст «гражданского», или общественного состояния. Свобода индивида не абстрактна, она всегда есть «свобода в условиях системы правления», то есть, системы разумных ограничений, поскольку «где нет закона, нет и свободы». Отсюда высший долг законодательной власти – обеспечить «общественное благо», «сохранение человечества».
Функции государства и задачи церкви, настаивает Локк, должны быть строго отделены друг от друга, как это следует из Божьего предустановления. Власть обеспечивает гражданские права подданных, защищает справедливое обладание собственностью, священной для христианина (землей, имуществом, домами и т.п.). Что же касается веры, дела спасения, то это исключительная компетенция религии и «истинной церкви» как свободного и добровольного объединения граждан во имя служения Богу. При этом Локк решительно осуждает всякие насильственные действия «ради веры», прежде всего, преследования инакомыслящих как со стороны магистрата, так и со стороны церкви. Последняя должна особо остерегаться принимать участие в преследованиях граждан-иноверцев, в которые иногда в политических и экономических целях их втягивает государство.[v]
Не менее злободневно звучит и другое утверждение Локка. Задача церкви, подчеркивал он, регулировать жизнь на основе правил благочестия и сострадания, а поэтому категорически осуждал попытки людей использовать всуе имя христиан, если они не оправдывают его святостью жизни, чистотой помыслов и высотой духа, если христианская религия не укоренена в их сердцах,
 
 
–  222  –
 
если всевозможные проявления набожности употребляются в корыстных низменных целях. К требованию свободы совести, повторял Локк, не должно примешиваться «сколько-нибудь честолюбия, гордыни, мстительности, партийных интересов или чего либо подобного». (Нелишне, кстати сказать, задуматься, а многие ли из современных «мессий» выдержат эти критерии?). Исходя из таких соображений, Локк был против веротерпимости в отношении «папистов» (католиков), иудеев и атеистов, что и было закреплено в знаменитом акте 1689 года. Этот конкретный перечень – «дань времени», но сам принцип исходить из общественного блага (из национальных, государственных, культурных интересов, сказали бы мы сейчас), стал определяющим в законодательстве относительно религиозных дел, о чем свидетельствует вся история.
Ныне мы охотно рассуждаем о «цивилизованном» мире, под которым подразумеваем прежде всего Запад. Однако, в странах, входящих в это понятие, действуют различные законодательства, регулирующие отношения церкви и государства. Скажем, в Великобритании и Греции сохраняется государственная религия; в Германии католики и лютеране облагаются специальным налогом в пользу церкви; для итальянцев католицизм – национальная религия, пользующаяся особыми привилегиями. Все это лишний раз свидетельствует, что конкретные правовые нормы невозможно вывести из общих идеалов и деклараций о веротерпимости, они всегда обусловливались особенностями развития данной страны, спецификой образа жизни, уникальностью национальной культуры.
Эти нехитрые истины имеют прямое отношение к законотворчеству в современной России. Его содержательным пафосом может быть только обеспечение условий для формирования демократического общества, что предполагает максимально трезвое и глубокое понимание
 
 
–  223  –
 
всей специфики сложившейся катастрофической обстановки и возможных тенденций ее развития, удовлетворения реальных каждодневных потребностей граждан, создание нормального нравственно-психологического климата. Тем самым для нас неприемлемо заискивающее и механическое копирование образцов – как в экономической, так и в духовной сферах. А уж о специфике взаимоотношений государства и церкви в России, о вековой истории гонений язычников, еретиков, раскольников, сектантов и напоминать как-то скучно: самый первый и весьма куцый закон о веротерпимости был принят лишь в октябре 1905 года. Мировые стандарты – вещь прекрасная, если они укрепляют, а не разваливают страну, не приводят к обнищанию населения и не гонят соотечественников на чужбину.
 

3

Среди проблем, которые обычно возникают в ходе дискуссий о свободе совести, наиболее острыми являются две: 1. Статус и фактическое положение в обществе Русской православной церкви (РПЦ) и 2. Деятельность зарубежных религиозных объединений и представительств, особенно специфических новообразований, получивших наименование «культы», или «нетрадиционные религии» («религии «Нового века», а в последние годы еще и «тоталитарные секты»). Приоритетность этих тем не случайна.
К концу 80-х годов были ликвидированы все препятствия и барьеры для нашествия из-за кордона всякого зарубежного люда – политиков, бизнесменов, торговцев, в том числе и религиозных эмиссаров и самозванных «спасителей» – даже тех, которым в другие страны вход был закрыт. Больше того, их встречали хлебом-солью, а порой и принимали на самом верху как олицетворение духовной свободы и международного признания.
 
 
–  224  –
 
Первой, естественно, забила тревогу Московская патриархия, которая по праву считала себя главной таранной силой, сломавшей стену конвойного атеизма. К тому же она привыкла рассматривать российскую территорию как собственную вотчину, закрытую для всех конфессиональных соперников. Нетрудно догадаться, что зарубежные миссионеры для оправдания своего вторжения, весьма поощряемого иностранными правительствами, шумно апеллировали к принципам свободы совести. И грянул бой.
Суть полемики вокруг РПЦ в общем известна: светская «демократическая» власть и руководство Церкви все чаще обвиняются в попытках если не юридически, то фактически реставрировать привилегированное положение православия. Подобные обвинения далеко не беспочвенны (многие факты, иллюстрирующие такое суждение, равно как и возникающие здесь проблемы, разбираются в книге «Религия и политика в посткоммунистической России». М. ИФРАН. 1994). Обе высокие стороны сделали немало ошибочных шагов, лишь способствующих обоюдной компрометации. Это и провозглашение православного Рождества (имеется в виду дата) в качестве официального праздника многоконфессиональной России, и братанье светских и церковных руководителей, и церемонии освящения всех и вся, которые даже А.И.Солженицын как-то назвал «шутовскими», и безвозмездный возврат Московской патриархии (1993) всех культовых зданий, использовавшихся РПЦ до 1917 года, несмотря на протест виднейших деятелей культуры и музейных работников. К ним можно отнести и настойчивое стремление церкви ввести преподавание Закона Божия в систему государственного образования, третирование всех остальных конфессий, как заведомо чуждых российской самобытности и т.п.[vi]
Так религиозная обстановка выглядит на высшем управленческом уровне, где затеялся перспективный флирт «демократической» и православной власти. Имеется,
 
 
–  225  –
 
однако, иной, глубокий пласт общества, для нашей темы, пожалуй, более существенный. Как бы мы ни относились к позиции Московской патриархии, никуда не уйти от одного принципиального факта, а именно: русская культура в основе своей формировалась как культура православная. Разумеется, «основа» эта не отождествляется мною с ортодоксальным церковным каноном и уставом – она понимается в том самом значении, которое позволяет расценить европейскую цивилизацию как «христианскую».
Говоря конкретнее, православие определяло общую матрицу русской культуры, то содержательное поле, в котором взаимодействовали, сливались и отвергали друг друга ее отдельные компоненты: «ереси», «секты», свободомыслящие антиклерикалы и даже атеисты. Вне этого русла немыслимо представить себе творчество выдающихся деятелей русской культуры, независимо от их отношения к церкви: Радищева и Пушкина, Белинского и Герцена, Гоголя и Достоевского. В одинаковой мере мы не вправе исключать из истории российской культуры «еретиков» и «сектантов», выступавших против духовной деспотии церкви, равно как и Чаадаева, Лунина, Вл.Соловьева, склонившихся к католичеству. И уж тем более Л.Толстого, убежденного христианина, но свирепого обличителя церковного «идолопоклонничества», а также многих представителей «серебряного века» (один неистовый Бердяев чего стоит!). С этим связана еще одна проблема, выходящая за рамки меж церковных отношений, но имеющая прямое отношение к нашей теме.
Сегодня страна заполонена зарубежными проповедниками, которые бесцеремонно скупают эфирное время, арендуют лекционные залы, стадионы, лектории, организуют собственные школы и семинары, заваливают прилавки проповеднической литературой. Так что говорить об «открытом рынке» идей не приходится: финансовые возможности РПЦ несопоставимы с мощными
 
 
–  226  –
 
зарубежными миссионерскими фондами и организациями. Едва ли такое положение можно расценить как нормальное. Я бы сказал еще резче. Разумеется, каждый россиянин вправе верить во что он пожелает. Однако с учетом исторически беспрецедентной и, в сущности, критической обстановки, в которой сегодня оказалась огромная страна, ответственно сформулированный закон о свободе совести не может предоставлять богатым миссионерским организациям неограниченное право, пользуясь обнищанием населения и развалом финансовой системы, бесконтрольно скупать средства массовой информации, внедрять свои программы в систему государственного образования, насаждать нормы и ценности, потакающие плебейским вкусам и вожделениям заокеанских баббитов, тем самым превращая сокровенную и глубокую российскую духовность в вульгарную и крикливую масс-культуру[vii]. Свобода совести и свобода чистогана – это явления разные и, надеюсь, еще сохранились вещи, которые не продаются, – даже за валюту.
Можно, правда, возразить: главное – дать гражданам возможность самим выбирать свою веру, а поэтому надо устранить всякие даже косвенные попытки властей влиять на такой выбор. Что, в конце концов, изменится в судьбах страны, если на место одних вероисповеданий придут другие и вместо торжественных богослужений благочестивые граждане будут скакать под ритмы рок-н-ролла – в полном соответствии со своей проснувшейся совестью? Какое дело до всего этого правительству?
Что ж, продолжим разговор о «глубинном» пласте человеческого существования. Религия – не просто совокупность умозрительных догм и моральных предписаний. Это универсальная «наука жизни», обосновывающая особый тип социальной деятельности, образ жизни, обряды и праздники, традиции и отношения между людьми. Это не внешняя упаковка, оболочка человеческого существования, а неотъемлемый компонент
 
 
–  227  –
 
повседневного социального бытия, его высшая санкция и оправдание в глазах верующих. При этом работает сильная «обратная связь»: конкретная «историческая религия» оказывает существенное воздействие и на повседневные человеческие отношения. Поэтому изменение веры затрагивает не просто некие умозрительные соображения, а означает перестройку традиционного образа жизни людей, перерождение самой социальной ткани, особенно радикальное, когда речь идет о религиозных объединениях, воинственно противопоставляющих себя всему остальному «греховному» обществу, что, как мы увидим позже, составляет отличительную черту так называемых нетрадиционных религий. К тому же церковь – не просто «надстройка», некое учреждение. Это прежде всего собрание тысяч и тысяч верующих. И если сокровенные ценности и образ жизни большинства населения прямо или косвенно связаны с православием (с исламом и буддизмом – в других регионах), то правительство должно учитывать умонастроения миллионов тружеников, за счет которых оно, кстати сказать, и существует.
В этой связи полезно повнимательнее приглядеться к опыту «цивилизованных» стран, о которых речь шла выше. Имеется в виду практикуемая там система государственного протекционизма, причем не только в экономической или торговой сферах, но и в духовно-культурной области. Речь, естественно, идет не о навязывании официальной религии, но о различной, в том числе и материальной поддержке отдельных церквей с учетом той роли, которую они играли и могут играть в консолидации и укреплении отечественной культуры, в удовлетворении духовных потребностей населения, в создании общей атмосферы мира и успокоения. И делается это открыто, гласно. Но тогда и нам следует спокойнее реагировать на недовольство западных репетиторов и их местных порученцев «особым» отношением государства к РПЦ, а властей, скажем, Татарстана – к мусульманству.
 
 
–  228  –
 
Слов нет, все это предельно сложные деликатные проблемы. Здесь не только легко впасть в крайность, но и подыскать для нее благородно звучащее оправдание. Однако сама жизнь заставляет вновь и вновь возвращаться к этой теме и искать наиболее оптимальный вариант, с одной стороны, обеспечивающий гражданам страны действительную свободу совести, а с другой – предотвращающий разграбление духовного богатства России, принимающее все более широкий и циничный характер. Так что повременим брать слово «патриотизм» в кавычки, сохраним их для термина «демократия».
 

4

Обычно сложность законодательства о свободе вероисповеданий связывают с формулированием конкретных статей и норм. При этом как бы заранее предполагается, что отличить «религиозное» объединение от светского труда не составляет, а поэтому объекты правового регулирования определяются автоматически. Это очевидная иллюзия. «Религия» понятие весьма сложное; не счесть преступников и проходимцев, осеняющих себя крестным знамением и действующих от имени Бога, и было бы наивно целиком полагаться на самоаттестации очередных «мессий».
Вопрос можно поставить жестче. Правомерно ли классифицировать как «религиозную» любую организацию и доктрину, апеллирующую к Всевышнему, и считать религиозным благовестником всякого субъекта, уверяющего, что он является «воплощением Бога» или его самым доверенным посланцем? Вопрос не праздный. Лишь в США к середине 60-х годов появилось не менее тысячи самодельных «пророков» и «спасителей», которые сегодня расселились по всему миру.
 
 
–  229  –
 
Более десяти лет назад под влиянием сообщений о самоубийстве «Народного храма» в Гайяне, когда погибло более 900 американцев, я занялся этим явлением и даже написал книгу «Религии Нового века» (М., 1885). Мой вывод был однозначен: это не «еретики» или «сектанты» в их традиционном понимании, а религиозные новообразования, отразившие особую атмосферу тогдашней предатомной эры. Причем, одни из них, строго говоря, не являются религиозными (Церковь сайентологии, Трансцендентная медитация), другие же представляют собой квазирелигиозные образования, часто с криминальным подтекстом. Но мне тогда и в голову не приходило, что вскоре порученцы Сён Муна, Д.Берга, Л.Хаббарда и подобных «харизматиков», путающих Бога с маммоной, будут беспрепятственно расхаживать по российской земле, равно как и основатели «Белого братства», «Богородичного центра» и других типологически родственных организаций.
Конечно, разговор о «культах» – тема особая. Но одна их черта внушает особую тревогу. Американский опыт свидетельствует, что они как правило, предельно агрессивны и жестко нацелены на вовлечение новых последователей. Для этого используется тщательно отработанная психотехника, практика своеобразного кодирования, которая практически исключает возможность свободного выбора: человек, попавший в машину расчетливой психофизической обработки, как правило, уже не в силах вырваться из ее объятий. Причем схема воздействия у разных групп однотипна. Это изоляция от внешнего мира и создание замкнутых групп, в которых новобранцы постоянно недосыпают и недоедают, их непрерывно изматывают и отупляют коллективные мероприятия (цитирование библейских строф, многочасовые монотонные лекции, коллективные игры и пляски и т.п.), вводящие человека в особое полугипнотическое состояние. В результате он оказывается беззащитным перед воздействием «пророка», который внушает ему ненависть ко всему
 
 
–  230  –
 
окружающему миру, в том числе и к родителям и друзьям, запугивает скорым концом света и ужасами «геенны огненной», в конечном счете, полностью подчиняя его своему влиянию. Достигается это ценой разрушения нормальных социальных и родственных связей, превращением личности в жизнерадостного робота, в разновидность зомби. Автоматически приравнивать такие группы к «религиозным» объединениям и безоговорочно распространять на них действие закона о свободе совести было бы проявлением дилетантизма и гражданской безответственности.
Кстати сказать, власти США, которые любят афишировать свою страну как маяк свободы, довольно быстро разобрались с многочисленными «культами». Одни лидеры (С.Мун, Раджниш) вовремя оказались за решеткой, другие (Л.Хаббард, Д.Берг) едва успели унести ноги; были развернуты серьезные исследования этого феномена, создано осуждающее общественное мнение, один за другим возбуждались судебные процессы. В результате от прежнего бума не осталось и следа. А ведь все эти решительные меры против воздействия «культов» принимались в сложившемся, саморегулирующемся обществе, которое никак нельзя сравнить с беспределом, царящим у нас.
Сейчас такие образования быстро растут на российской почве. Наиболее крупные из них уже создали четкие иерархические структуры, практически охватывающие все регионы страны, многочисленные штаты напористо и умело работающих отечественных миссионеров, систему явок, изданий, общежитий. Их лидеры располагают солидными финансовыми средствами: зарубежные – за счет поддержки из-за кордона, отечественные – преимущественно за счет присвоения имущества своих последователей. По оценкам специалистов общая численность россиян, охваченных такими группами, приближается к полумиллиону человек – а это в основном молодежь. Едва ли все это правомерно рассматривать как желанное «духовное возрождение России». Скорее наоборот.
 
 
–  231  –
 
История говорит, что подобная конфессиональная анархия расцветает в переломные эпохи, когда распадается привычный образ жизни, прерывается историко-культурная память и люди ощущают враждебное отношение общества. Вспомним Маркса: «Не Боги и не природа, а только сам человек может быть чуждой силой, властвующей над человеком». И никакие интеллигентские призывы к возвышенным ценностям не способны ликвидировать засилье вульгарных духовных имитаций, пока такая враждебность не будет устранена из каждодневной жизни, пока общество не обретет внутренней витальной силы и не обеспечит каждому человеку социальную безопасность. Можно до хрипоты восклицать, что «красота спасет мир», но положение не изменится, если сам мир не спасет красоты, в том числе и религиозной.
...Такова извечная проблема – определить, где проходит граница между свободой и вседозволенностью, общественным порядком и автономией личности, плюрализмом и анархией, духовным насилием и правом на выражение собственного Я. Теоретически она не поддается универсальному решению, практически – не терпит отлагательства, особенно сегодня. Налицо также опасность снова наломать дров, повторив печальный опыт выделения «нерегистрируемых сект» (пятидесятников, Свидетелей Иеговы, адвентистов-реформистов, христоверов). Тогда, правда, была уверенность, что речь идет о действительно религиозных объединениях, да и обвинения носили преимущественно политический характер. Однако, время «демократического» сладкоголосия кончилось, пора подумать о его реальных последствиях для реальных людей.
P.S. Кажется, мне так и не удалось остаться в рамках философской безмятежности, и текст получился неожиданно резким. Даже возникло желание объяснить, извиниться: это ради ясности, для приглашения к размышлениям.
 
 
–  232  –
 
Но совершенно неожиданно в день сдачи текста в редакцию я услышал по радио «Свобода» (это реальный факт) высказывание заокеанского эксперта: «Русским нужно, наконец, понять, что собственных ресурсов для преодоления кризиса у них не хватит. Единственный выход – это путь, который проделала Америка: приглашать для культивации необъятной территории иммигрантов из других стран и регионов». У меня старенький радиоприемник. Видимо только поэтому я не расслышал необходимого, соответствующего реальной истории, уточнения этого рецепта заокеанских благодетелей: «предварительно истребив бизонов, а заодно и аборигенов-индейцев». Так что все извинения показались мне лишними.


[i] «Российский обозреватель». 1996. № 5.
[ii] Наиболее полно и всесторонне проблема свободы совести в современной России обсуждается в серии сборников, посвященных этой теме: «На пути к свободе совести». М., 1989; Религия и демократия. На пути к свободе совести – II. М., 1993; Религия и политика в посткоммунистической России. М., 1994; Религия и права человека. На пути к свободе совести – III. М., 1996.
[iii] Сегодня доступна разнообразная литература (как оригинальные тексты, так и обстоятельные исследования), характеризующая взгляды великого немецкого реформатора. Укажу лишь некоторые. Лютер Мартин. Избранные произведения. СПб., 1994; Мартин Лютер. О рабстве воли // Эразм Роттердамский. Философские произведения. М.: «Наука», 1986; Энгельс Ф. Крестьянская война в Германии. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 7; 1986; Соловьев Э.Ю. Непобежденный еретик. Мартин Лютер и его время. М., «Молодая Гвардия». 1984. Его же: Время и дело Мартина Лютера. // Соловьев Э.Ю. Прошлое толкует нас. Очерки по истории философии и культуры. М.: Политиздат. 1991; Mackinnon, James. Luther and Reformation. Vol. I – IV. New York. 1962; Deutin, Wolfgang. Der Radikale Dortor Martin Luther. Koeln. 1982. Что же касается взаимоотношения идеологии Возрождения и Реформации, то о ней (на примере полемики Эразма Роттердамского и Лютера, а также характеристики жизнедеятельности Жана Кальвина) подробно говорится в моей книге о баптизме (Митрохин Л.Н. Баптизм: история и современность. Санкт Петербург. РГХИ. 1998.
[iv] О свободе. Антология западноевропейской классической либеральной мысли. М., Наука. 1995. С. 49–50.
[v] См.: Локк Дж. Сочинения в 3 т. М., 1985. Т. 2. С. 100–104.
[vi] В этом отношении Московская патриархия полностью наследует давние традиции РПЦ, веками обличавшей всевозможные «ереси» и сектантов, охотно подталкивая полицейское государство к их преследованиям. Кстати сказать, в последнее время без купюр переиздан ряд воинственно миссионерских православных публикаций дооктябрьского периода. Подробнее см. Митрохин Л.Н. Баптизм: история и современность. Санкт-Петербург. РГХИ. 1998. Гл. I.
[vii] Характер развернувшейся здесь полемики хорошо передает сборник документов «Материалы о нарушениях свободы совести в России (1994–1996)».