назад
Эпистемология в социально-теоретическом прочтении
Антоновский А.Ю., д.филос.н., г.н.с. Института философии РАН; Ивахненко Е.Н., д.филос.н., профессор кафедры философии гуманитарных факультетов МГУ имени М.В. Ломоносова; Подвойский Д.Г., д.филос.н., доцент кафедры социальной философии и философии истории МГУ имени М.В. Ломоносова; Масланов Е.В., к.филос.н., с.н.с. Института философии РАН
Классики философии науки (Кун, Лакатос, Фейерабенд и др.) формулировали свои реконструкции развития науки, практически не обращаясь к общим теоретическим положениям социальных теорий, которые стремились описать общество как целое, включая науку в качестве его подсистемы. С другой стороны, ведущие представители социальной теории (за редкими исключениями) также игнорировали разработанную традицию философии науки, будучи вынуждены создавать собственную эпистемологию.
Социологи рефлексируют над тем, что сами являются частью научного сообщества – особого познающего института, обремененного социальными предпосылками, «эпистемологическими препятствиями» (Башляр) и корпоративными установками. Соответственно, они рассматривают научное познание и как условие производства социологического знания, и как основу собственного наблюдения. Ниже представлена общая картина эпистемологического самоопределения социальной теории, где каждая из ее версий выделяет собственную проблему и по-своему ее решает.
1. Символический интеракционизм ставит ряд эпистемологически релевантных проблем. Так, Дж. Г. Мид задается вопросом: как возможно объективное значение символов, если они требуют индивидуальной интерпретации? Отвечая на него, Мид определяет значение символа не как образ в сознании, а как организованный набор социально легитимированных ответных реакций, которые он вызывает. Объективность значения обеспечивается, таким образом, его интерактивной, а не ментальной природой.
2. Возникает следующий вопрос: как обстоит дело с символом, обозначающим самого наблюдателя, - «Я», самость? Как возможно научное самонаблюдение, если «Я» не может быть своим собственным объектом? Решение обнаруживается в реконструкции особых механизмов «принятия роли» (role-taking), позволяющих осуществить наблюдение второго порядка. Индивид смотрит на себя с позиции «обобщенного другого», превращая себя в социальный объект для самого себя.
3. Проблема сохраняется в отношении других макросоциологических понятий, которые нельзя непосредственно отождествить с наблюдателемучастником интеракции (таких как «Я», самость). Если в отношении последних можно утверждать, что их символическая активность обладает каузальной силой и способна запускать причинные ряды, то как быть с организациями, институтами, макросоциальными процессами? Герберт Блумер ставит вопрос: обладают ли макросоциологические понятия, обозначающие эти «институты», реальной каузальной силой, или же они являются реификациями – то есть наделением предметными, причинными свойствами того, что существует лишь как обобщение, лишенное реального эмпирического содержания? Ведь институты и организации не могут принимать решения и физически влиять на внешний мир. В качестве решения предлагается понимать причины социальных действий не как абстрактные структуры, а как цепочки прошлых и текущих интеракций. Социология должна изучать эти процессы, а не оперировать оторванными от эмпирики реифицированными концептами.
4. Феноменологическая социология (П. Бергер, Т. Лукман) ставит проблему того, как контингентные человеческие конструкции, духовная и материальная культура, воспринимаются и познаются как объективная и независимая от нас реальность, хотя она конструируется самими акторами («Эпистемологический парадокс социального мира»). В качестве решения Бергер и Лукман указывают на механизмы конструирования социальной реальности, которые можно понимать феноменологически – как то, через что социальный феномен себя являет. Реальность конструируется и поддерживается через три диалектических процесса: экстернализацию (создание артефактов), объективацию (восприятие их как независимых) и интернализацию (усвоение их как данности). Эти глубинные структуры социальности играют ту же роль, что и структуры сознания (временности, интенциональности) в реконструкции ментальных феноменов.
5. Однако возникает следующая проблема (П. Бергер, Т. Лукман): что защищает хрупкую социальную реальность от сомнения и когнитивного диссонанса? Если актор создал реальность, он волен ее отменить. Решением становится реконструкция эпистемологических механизмов защиты «здравого смысла». Речь идет о механизмах социального контроля: язык, биографический нарратив, а в случае угрозы – терапия (возврат к норме) или нигилиция (объявление инакомыслия несуществующим).
6. Эрвин Гоффман еще более сближает социологический анализ социальной реальности с ментальными структурами сознания и ставит проблему: как действующие индивиды распознают и классифицируют бесконечный и слабоструктурированный поток восприятия социальной реальности? В качестве решения предлагается искать специфические механизмы классификации – «фреймы», то есть когнитивные структуры, которые задают «определение ситуации», выделяя одни элементы и игнорируя другие. Фреймы (естественные, социальные) и их «ключи» (игра, церемония) являются первичными инструментами наложения порядка на реальность.
7. Социология Пьера Бурдье видит эпистемологически релевантную проблему в том, как преодолеть разрыв между социальными макроструктурами и микроопытом индивидов, не впадая ни в объективизм, ни в субъективизм, что рассматривается как главная эпистемологическая дилеммав социологии. В качестве решения предлагается реконструировать ментальные структуры «габитуса» – телесно воплощенной системы диспозиций. Габитус – это инкорпорированная социальная структура, которая порождает практики, не требуя сознательной рефлексии. Таким образом, проблема добавочной причинности и каузальной замкнутости физического мира снимается: не ментальный акт загадочным образом вызывает изменения в реальности, а усвоенные сознанием структуры общества (диспозиции) каузально связаны с макроструктурами.
8. Это ставит практическую проблему: как нематериальные классификации и символы (диспозиции габитуса в сознании) обретают реальную силу в социальном мире? В качестве решения предлагается рассматривать механизмы функционирования «символического капитала» и борьбу на «лингвистическом рынке». Легитимные классификации и высказывания, подкрепленные капиталом, воспринимаются как естественные, а их автор – как заслуживающий своей позиции в социальном поле.
9. Однако из этого решения возникает новая проблема: как возможно объективное социальное познание, если сам познающий детерминирован своим габитусом и позицией в социальном поле?
10. Теория коммуникации Юргена Хабермаса усматривает эпистемологически релевантную проблему социальной теории в процессе обособления науки как социального института. Является ли научное знание в социологии идеологическим, поскольку оно описывает и тем самым легитимирует наличный социальный порядок? Под вопрос ставится сама критическая функция науки. В качестве решения предлагается дополнить научно-техническое знание, ориентированное на контроль и легитимацию существующих несправедливых социальных структур, герменевтическим (ориентированным на понимание) и критическим знанием, ориентированным на эмансипацию. Критическая теория, рефлексируя над историческими пределами современности, позволяет выйти за рамки «данного» порядка.
Фото мероприятия
|
|||||||||||||||||||||||||
|
 |
|
    |
|
